— Погоди, брателло, не спеши, — сказал он хмуро. — Я урод, и ты урод. Только я физический, а ты моральный. Как урод урода, угости сигареткой.
Самому не хватает. Нет, ну я серьезно. Бывает, знаешь, что одна маленькая сигаретка жизнь человеку спасает.
— Ты мне чего, угрожаешь?
Он? Да разве ж бы он посмел? Ну чего, угостишь?
— Ладно, бери… — смилостивился прохожий. — Чет я добрый сегодня.
— Вот спасибо, отец родной. А огоньку?
Щелкнула зажигалка, отец родной поднес Бусоедову огонек. Тот затянулся, закашлялся, поморщился.
— Ну все, что ли?
Нет, не все, укоризненно отвечал Бусоедов. Сигарета твоя, дядя, мне категорически не понравилась. Как на духу тебе скажу: дерьмо это собачье, а не сигарета. Считаю, что, угостив меня такими гадскими сигаретами, ты мне прямо в душу плюнул — без всякого фильтра притом. Изъясняясь проще, не оказал должного уважения. И не говори, что ты сам их куришь. Потому что выродок, который курит подобные сигареты, недостоин бременить землю.
Собеседник от таких диковинных речей вытаращил глаза.
— Ты из психушки сбежал? — спросил он совершенно искренне — Кто так разговаривает вообще?! «Недостоин бременить...» Или ты, типа, нарываешься? Нарываешься, да? Ну тогда лови, козлина!
Поздний прохожий неожиданно и очень ловко провел правый хук — да-с, такие пошли теперь поздние прохожие, советую держаться от них подальше, неровен час, попадет куда-нибудь не туда, ищи потом свищи вставную челюсть. Но Бусоедов, на свою беду, ничего этого не знал, так что атака прошла чисто, прямо как на тренировке. От удара голова налетчика мотнулась вверх и вниз. Ноги его ослабли, и стало ясно, что сейчас он повалится на землю. Прошла, однако, секунда, другая, третья, но Бусоедов падать не торопился. Более того, голубенькие его глазки зажглись в темноте злобным огнем, и огонь этот теперь частично освещал его странное, как бы из камня вытесанное лицо. Лицо это отвратительно ухмылялось и, если так можно выразиться, не сулило миру ничего хорошего.
— Ну вот, — проговорил Бусоедов мстительно, — теперь моя совесть чиста. Все, что будет сделано после, делается исключительно для самозащиты.
Прохожий в ответ на это хотел было влепить ему еще один хук или даже, чем черт не шутит, апперкот, но не успел. Неизвестно почему, он почувствовал вдруг нечеловеческий ужас и жаркое томление в сердце, какое бывает прямо перед смертью. Он еще пятился, еще бормотал: «Э, ты чего... Ты че творишь, волчара?!», а Бусоедов, рыкнув, уже приник к его горлу острыми белыми зубами, уже потекла по губам его кровь — теплая, солоноватая, человеческая...
У Марьи Ивановны Перетыкиной, живущей, как всем известно, в первом подъезде дома номер пять, который за особенности архитектуры местные жители называли «стекляшкой», день выдался суматошный — так что белье стирать она закончила только ближе к ночи. Выйдя на балкон четвертого этажа, чтобы повесить мокрые простыни, Перетыкина вдруг услышала откуда-то снизу страшный рев и захлебывающиеся крики. Если бы Марья Ивановна была человеком хоть сколько-нибудь чувствительным, она бы, конечно, испугалась, может быть, даже закричала, стала бы звать соседей, полицию, росгвардию, ФСБ и прочие силы света. Понятно, что при нынешнем бардаке никого бы она не дозвалась, но хотя бы шум подняла. К сожалению, Марья Ивановна была обычной российской пенсионеркой, то есть таким существом, душа которого с самого рождения покрыта танковой броней. Ужасные вопли, от каких любой поклонник Хичкока поседел бы в один миг, она выслушала довольно равнодушно.
— Детишки хулиганят, — сказала Марья Ивановна с легким осуждением и, забросив на веревку мокрые панталоны, ушла обратно в квартиру.
Очень быстро крики на улице перешли в слабые стоны, а затем и вовсе стихли, как бы и не было их никогда. Зато раздались стали совсем другие звуки — отчетливые, неторопливые шаги по асфальту, особенно ясно слышные в ночной пустоте. Бусоедов оторвался от жертвы, издал глухое звериное рычание.
— Подняв уста от мерзостного брашна, он вытер свой окровавленный рот... — донесся из темноты насмешливый голос Михеева. — Интересного зрелища, господа, мы стали невольными свидетелями — мсье Бусоедов за незаконным промыслом. Как говорил в подобных случаях английский поэт Редьярд Киплинг, доброй охоты всем нам. Сколь возвышенно это развлечение, сколь вдохновляюще! Правда, с утра пораньше весь город встанет на уши и подразделения живодеров начнут отстреливать бездомных собак, но, выражаясь языком постмодерна, кого это скребет?
— Каких собак, он первый начал! — Бусоедов еще не пришел в себя, щерился злобно, его пьянила свежая терпкая кровь на губах.
— Ну конечно, он первый, — согласился Михеев. — Первый напал, в ямку закопал, надпись написал. Чего же он хотел, этот мизерабль? Не иначе, как лишить вас вампирской невинности, не так ли?
