— Выпусти меня, Даша! Это я, Сима!
Даша открыла и сейчас же быстро опять закрыла дверь. Гаевская в накинутом на плечи пальто и пистолетом, оказавшимся в ее руке (похитила у перетрусившего кавалера), бросилась к сараю. Через форточку из освещенного класса вырвался голос Овсова:
— Не лезьте в чужой огород капусту садить!
Заметив Северьянова с Ковригиным, лежавших на снегу за толстыми березовыми кряжами, которые Ромась откатил за угол дровяного сарая, Гаевская прилегла на снег поодаль от Северьянова. Впереди, шагах в ста в сугробе барахталась лошадь, подбитая Ромасем под бандитом-разведчиком. Бандит маячил черным пятном в синеватой мгле, удирал.
— Промазал! — со сдержанной злобой выговорил Ромась, не спуская глаз с черной полосы всадников на горизонте. — Хорошо бежит белуга: со страху отрапортует, что у нас тут целый батальон.
От группы всадников отделились трое и цепочкой помчались навстречу потерявшему лошадь бандиту. Ромась вынул из кармана две новые обоймы и положил перед собой на широкую спину кряжа. Всадники, встретив разведчика, с минуту постояли с ним рядом, потом быстро оторвались и вскачь помчались к школе. Из открытой форточки опять окрик Овсова:
— Климов, говорят тебе, не суйся в волки с телячьим хвостом!
— Тоже мне, учитель! — плюнул Ромась, досылая патрон на место выброшенной гильзы. — По-моему, из Овсова учитель, как из пивной бутылки кадило.
— По два патрона беглый огонь! — скомандовал Ковригин, приложился и выстрелил. Гаевскую лихорадило. Ее не замечали. Она не умела стрелять и только сжимала холодную рукоять пистолета коченевшими пальцами.
Скакавший впереди бандит вздыбил своего коня и круто вертанул назад. Под задним конь захромал. Средний на обратном скаку махал кулаком в сторону школы.
— Грозит мышь кошке, — бросил вслед бандиту Ромась, — а близко боится подойти.
Конный отряд бандитов медленно удалялся к лесу.
— Пороху у Маркела не хватило! — сказал Северьянов. Ромась прицелился. Пуля пропела колдовское «пиу». Под этим мертвящим звуком на мгновение будто еще пустынней и холодней стали заснеженные поля, а серая мгла январской ночи еще тяжелей и загадочней. Ромась встал и кивнул на освещенные окна школы:
— Тряхнем, что ли, контрреволюционную свору?!
— Я за, — поддержал Ковригин, — отберем оружие и сорвем погоны.
Северьянов ответил не сразу:
— Я возражаю: нас эсеры и без этого разрисовали головорезами. А тут все-таки учителя, трудовая интеллигенция. Завтра напишем во все школы, чтобы сняли погоны и сдали оружие, а там посмотрим.
— Табак совсем отсырел, — пожаловался поднявшийся позже всех Семен Матвеевич, — два раза затянулся, в горле только першит. Не продохну.
— Это тебе ветром надуло.
— Погода сырая, — взглянул на небо старик. — Ведьмы луну утащили к черту на лысую гору.
— Разве луна греет?
— Не греет, а при ней всегда сухо.
Ромась погладил ладонью ствол своей винтовки:
— Ну что ж, танцуйте на здоровье! На Дону казаки Советскую власть объявили. Винниченко бежал из Киева. Каледин предлагает перемирие. Немцы наступление прекратили. Танцуйте, — и хитро подмигнул Северьянову, который вошел в полосу света, падавшего из окна школы.
— Степан Дементьевич, а в вашем дворе — цыган ночевал.
— Может быть! — улыбнулся Северьянов, и все только сейчас заметили Гаевскую, дрожавшую возле угла дровяного сарая. Она бросила в снег пистолет: пальцы ее окончательно окоченели.
Ариша в нарядном сарафане стояла возле окна в прихожей. Скованная какими-то тяжкими думами, она смотрела в умные по-человечьи глаза степного орла — беркута, сидевшего на нарах со связанными крыльями. «Ему со мной скучно, а мне без него все постыло!» — думала девушка о Северьянове, сравнивая его со степным орлом. Девушке показалось, что в глазах орла сверкнуло какое-то умное сочувствие ее горю. Ариша вздрогнула и отошла к окну. Слезы душили, но ее черные, со стальным глянцем, глаза были сухи.
За окном на деревьях — глыбы облипающего снега. Все бело, чисто и радостно. Но не находит эта радость места в сердце Ариши. Девушка только что вышла из каморки учителя, в которой четвертые сутки без сознания, с закрытыми глазами, неподвижно, как труп, лежал на своей кровати Северьянов, захвативший в городе какую-то страшную нерусскую болезнь. Ариша с Просей три дня дежурили у изголовья больного. Ночью их сменяли Семен Матвеевич и Ромась. Каждый день навещали больного Вордак, Стругов и другие члены партийной ячейки.
Сидельцы пользовались зеркалом Проси, прикладывали его к губам больного. Еле заметное пятнышко на зеркале каждый раз говорило, что учитель еще дышит, жив.
Сейчас Прося только что сняла с серых потрескавшихся губ Северьянова зеркало. Оно было чисто; кожа на заостренном лице учителя покрылась липким потом. Девушки решили, что учитель «кончается». Прося стремглав бросилась за Семеном Матвеевичем.
