После вальса Северьянов заметил, что Свирщевская, подойдя к Володе и говоря ему что-то, обтирала носовым платком ладонь правой руки, которую во время танца Северьянов держал в своей лапе. «Вордак тысячу раз прав, — прорезалось с болью в мозгу Северьянова. — Здесь почти сплошь поповичи, да поповны, да кулацкие сынки. Презирают нас и подленько льстят».
Даша пригласила его танцевать следующий вальс. Крепко и ладно сложенная, она стояла перед ним и посмеивалась над его рассеянностью.
— Что это с вами, Степан Дементьевич? — грубовато-добродушно молвила она, когда они проносились по залу. — Вы сегодня не похожи на себя.
— Я сейчас не в своей тарелке.
На третий вальс Северьянов сам пригласил Свирщевскую. Она и теперь прижималась к его груди, складывала коралловые губки бантиком и закатывала глаза, когда Северьянов приближал к ее лицу свое. Но обоим скоро надоела эта игра. Северьянов посадил Свирщевскую рядом с Володей и попросил у него гармонь. «Не танцевал эти буржуйские танцы и больше никогда и нигде не буду». Пока публика предавалась шумным, веселым разговорам — одни, сидя на скамьях, повернутых к стенке, другие, шагая непринужденно по кругу? — Северьянов стал тихо перебирать клавиши двухрядки.
— Вы тоже играете? — обратилась к нему Свирщевская.
— Пока только на чужих гармошках, — засмеялся Северьянов.
— Пора своей обзавестись! — осклабил нахальное лицо проходивший мимо Овсов. Окружавшее его созвездие учителей и учительниц поняло намек и наградило Северьянова, к его удивлению, сочувственными улыбками. Свирщевскую покоробила эта грубая выходка Овсова.
— Какой он мужик и страшный нахал!
— Овсов от семи собак на любом перекрестке отгрызется, — добавил Северьянов, — но мужик тут, по-моему, ни при чем.
Двухрядка звучными аккордами влилась в разноголосый говор. Уверенно и ловко вывел Дашу Ковригин, за ним вплыла в танцевальный круг со штабс-капитаном Гаевская. Володя нежно подал руку своей кошечке. Овсов подхватил и понес свою худенькую рыженькую овечку, и через несколько мгновений в веселой метелице кружился весь зал.
— проносилось в памяти Северьянова:
Роль гармониста, как никогда, пришлась сейчас ему по душе. Эта роль освобождала его от необходимости соревноваться с обожателями Гаевской. Когда же Свирщевская после танцев стала деятельно готовить игру в «кота и мышку», Северьянов ушел на кухню к Семену Матвеевичу, охранявшему винтовки. Ромась вышел посмотреть лошадей. Но Свирщевская, затеявшая эту игру специально для него и Гаевской с целью примирить их, нашла его.
— Мы вас ждем! — в ее синих глазах скакнул веселый чертенок. — Без вас игры не хотят начинать.
— Вы желаете, чтобы я был первым котом?
— Непременно! Я вам уже и мышку подобрала.
— Из уважения к вам, — возразил, краснея до ушей, Северьянов, догадываясь, кто эта мышка, — первым котом, так и быть, я согласен стать, но мышку себе выберу сам.
— Хорошо! Не будем спорить? — Свирщевская мило Кивнула Северьянову, и вдруг глаза ее, скользнув по винтовкам, стоявшим в углу, остановились на нем с выражением тревожного удивления:
— С кем вы воевать у нас, в Литвиновке, собираетесь?
— На всякий случай. Волки теперь свадьбы свои справляют.
— Идемте! — сказала Свирщевская, со страхом поглядывая на винтовки, которые, казалось ей, вот-вот выстрелят. — Нас с вами ждут.
— Нас с вами? — с улыбкой повторил Северьянов. — Ну, раз ждут нас с вами, вы и будете моей мышкой!
Северьянов скоро поймал свою мышку. Гаевская в роли мышки неестественно громко смеялась, убегая от долговязого учителя с погонами поручика, а когда кот хватал ее за плечи, она вздрагивала с отвращением. В большой перерыв после шумной игры молодежь бродила по темному коридору. Кое-кто уединился в еще более темный класс. Северьянов шагал один взад и вперед, стараясь держаться у самой стены коридора. Проходя мимо открытой двери в темный класс, он каждый раз слышал там мужское бормотание, шепот и дразнящий женский смех. Ему казалось, что больше всех смеялась в классе Гаевская. Возвратился в зал, раза два-три прошелся по кругу, опять потянуло в темный коридор. Только перешагнул порог двери из класса в коридор, за стеной, в стороне дровяного сарая, раздался выстрел.
— Тревога! — Ковригин уже засовывал обойму винтовочных патронов в карманы своей шинели. Даша подстегивала к ремню наган. Семен Матвеевич, стоя у двери, держал наперевес заряженную винтовку. Северьянов схватил свою винтовку и всю цинку с патронами. Семен Матвеевич накинул ему на плечи шинель:
— Недолго в одной гимнастерке навоюешь!
Даша вышла последней и закрыла снаружи дверь тамбура, в котором уже слышался топот мужских шагов.
— Откройте! Мы же на вашей стороне!
— Уходите в класс!
Кто-то насмешливо посоветовал просившему открыть дверь:
— Не спорь с эхом: последнее слово всегда останется за ним.
— Лучше быть эхом правды, чем на каждом шагу сеять ложь!
Когда от дверей отхлынули, в замочной скважине Даша услышала шепот:
