— Перестань колотиться, как окунь на сковороде! Сейчас же запрягай коня, насыпай осьмину хлеба и вези в волостную гамазею!
— В момент исполню, дядя Семен!
— Скажи ему, — послышался вдруг слабый голос Северьянова, — пусть встанет! Что он перед тобой, как перед князем Куракиным, ползает? Безобразие!
— Вставай, паразит! — крикнул Семен Матвеевич. — И живо выполняй приказ председателя бедноты!
Северьянов хотел что-то возразить, но голова бессильно упала на подушку. Он только вздохнул и еле прошептал:
— Какое безобразие!
— Никакого безобразия! — пробурчал Семен Матвеевич, вешая винтовку на гвоздь. — Рабочих и солдат кормить надо!
Муж Наташи выбежал из школы. Ничего не говоря отцу, открыл клеть, насыпал осьмину ржи в два мешка и, стоя в санях на коленях на выезде из ворот, чуть не сбил с ног Ромася.
«Что это с моим зятем сделалось? — спросил у себя Ромась. — Чуть оглоблей мне в рот не въехал».
Через несколько минут, сидя на табурете возле кровати Северьянова, Ромась рассказывал об этой встрече Семену Матвеевичу. Заметив, что Северьянов внимательно слушает и всматривается в него, Ромась добавил, потягиваясь и сдерживая зевоту:
— Некоторые опасаются, что вторая продразверстка сорвется. Мужики теперь, говорят, добровольно хлеб не повезут. А у мужика на одной неделе десять четвергов.
— Нехорошо!.. — тихо выговорил Северьянов.
— Где нехорошо? — вскочил Ромась и подошел к изголовью больного.
Северьянов слабо махнул рукой.
— Кисленького бы, во рту — конюшня.
— Сейчас к Алексею сбегаю! — накинул на голову свой тулуп Семен Матвеевич. — Моченых антоновок принесу.
— Ариша свеженьких в погребе достанет! — процедил сквозь зубы Ромась. В глазах у него вспыхнули холодные огоньки.
— Отчего ты говоришь сейчас, — прошептал Северьянов, — сквозь зубы. Вообще, я замечаю, когда говоришь об Арише, всегда сквозь зубы.
— Есть причина! — отвернулся Ромась и посмотрел сощуренными глазами в потолок. — Бегал я за ней с пятнадцати лет, с ума сходил, а она меня перед самым моим уходом на войну на Маркела променяла. «Нищих, говорит, разводить не хочу!» — Ромась злорадно хмыкнул. — Теперь ее дружок нам каждый день работы прибавляет. А она к тебе, как кошка к соловью, подбирается.
— Подбирается, — повторил Северьянов с усмешкой, — она на кошку совсем не похожа.
— Аришка, — протянул раздельно Ромась, — змея под цветами. Ни одного шагу зря не ступит. У нее старший брат на сверхсрочной до фельдфебеля дослужился, такая, говорят, стерва был. В чин втирался лисой, а в чине людей рвал волчьими клыками.
— Но геройски погиб, говорят, — возразил Северьянов.
— Это верно. Все братья ее погибли в первый год войны. Одна семья троих лишилась. На Андрейку у них теперь вся надежда. — Ромась вздохнул о какой-то потерянной надежде. Северьянов, с желанием поднять утраченную надежду друга, сказал:
— А ты бы в зятья к ним.
— Это после того, как она с Маркелом на сеновале валялась? — метнул Ромась насмешливые карие глаза на кровать. Северьянов не сдавался:
— А ты все-таки, я вижу, любишь и сейчас ее больше, чем Просю.
— Брось, Степа, чужую любовь аршином мерить! — резко выговорил Ромась. — Ты бабий непротивленец.
— Непротивленец бабий! — с усмешкой повторил Северьянов. — Это ты верно сказал. Не любил я, видно, по-настоящему никого из всех, которые…
— А теперь кого-нибудь любишь?
Северьянов задумался и ничего не ответил. Ему трудно было говорить и потому, что он устал, и потому, что Ромась уколол его в самое больное место. Северьянов дал себе клятву: вести себя с Аришей строго по-братски. Семен Матвеевич шумно ввалился в каморку, шурша своими подшитыми кожей лаптями. Он держал в руке деревянную миску с крупной моченой антоновкой.
— Бери любое! Аришка самые лучшие отобрала. Всю капусту в бочке перерыла.
Северьянов с жадностью впился зубами в самое крупное, сочное яблоко.
— Не кисло, как репа!
— Смага у тебя во рту от жары большая, — пояснил Семен Матвеевич, — а яблоки первый сорт. Ешь, ешь, от моченой антоновки смага пройдет, шея будет белая, а голова кудрявая.
За дверью кто-то потопал ногами и кашлянул, вроде спрашивая: «Можно, мол, войти?» Семен Матвеевич поставил миску с яблоками на стол.
— Ну, заходите! Что расплясались за порогом?
В комнату вошли, ступая тихо, как ребята ходят воровать горох, Василь с рукой, висевшей на марле, Слепогин Николай, Корней Аверин, Силантий и Кузьма. Василь сразу уселся на табурете, а остальные на полу у лежанки. Семен Матвеевич вынул из своего овчинного размахая бутыль первака, настоенного на целебных травах.
— Это для очищения крови! — поставил бутыль на стол.
Северьянов положил недоеденное яблоко рядом с бутылью, наполненной густо-зеленой жидкостью:
— Убери сейчас же эту дрянь, Семен Матвеевич!
— Зря! Что людям полезно, то и нам с тобой, Дементьевич, не вредно.
— Убери, прошу! — Северьянов болезненно сморщил бледный лоб. Знахарь вспомнил, что у него на голове треух, сдернул его небрежным движением, вытер запотевшую бутыль ладонью и сунул обратно в карман. Хитро сощурив глаза, он повел их на учителя:
— Раз я тебе моим декохтом не угодил, другим обрадую.
— Чем же это?
