— Что вы тут натворили? — вспугнул мрачные думы Ариши Семен Матвеевич, останавливаясь у порога с корзинкой в руках и пропуская впереди себя Просю. Девушки молча и виновато переглянулись. Старик подошел к орлу, достал из корзинки двух связанных за хвосты огромных крыс и бросил их на нары с бортами в пол-аршина высоты, сделанные Кузьмой из широких сосновых досок. Крысы рванулись в разные стороны и закружились в какой-то нелепой карусели. Орел сперва с насмешкой водил своими большими умными и сейчас особенно хищными глазами, потом рубанул когтем самую резвую, отрубил клювом кровавый кусок мяса и жадно глотнул.
— Сороки длиннохвостые, — крикнул из комнаты учителя Семен Матвеевич. — Волос у вас долог, а язык еще длиннее. Мой приятель еще не одной вам бока намнет, только повизгивать будете! — Покачал головой на девушек с заплаканными от радости глазами, подобрел и добавил со вздохом: — Что с вами поделаешь, коли у баб обычай у всех один: слезами беде помогать, слезами и радость встречать. Убирайтесь вон, плачьте в своих чуланах!
Девушки, тихо закрыв за собой двери, послушно покинули школу. Семен Матвеевич открыл форточку.
— Ох, уж мне эти плакухи! Жалеючи человека в гроб загонят. С ночи форточку не открывали, дух — хоть топор вешай.
Старик поправил подушки у больного, разделся и, залезая на печь, продолжал думать вслух: «Что-то из волости сегодня никого нет? Опять по деревням сходки. Опять, мужик, давай хлеб даром! Хоть бы солью, там, ай мануфактурой какой платили. Не соля, целый год хлебаем, в ошметках да в ряднине домотканой ходим. Дела?! Ну, а коли поглядеть из-за угла партейного зрения: солдат и рабочих кормить надо!
Орел гордо шагал из прихожей в класс. Недавно его в туманную ростепель, возвращаясь из Красноборья с Колькой Слепогиным да с Василем, подобрал Семен Матвеевич на снегу с обледенелыми крыльями. Уложили кое-как на Василев полушубок и принесли в школу. Дней пять хищник озирался на людей, дичился, не подходил к мясу, которое ему бросали на нары. Силантий не пожалел даже, зарезал петуха. Но и до петуха не дотронулся степной красавец. Раз попытался он броситься в окно, но звук разбитых стекол, видно, напомнил ему звон наледи на крыльях, которая заставила его приземлиться на чужой стороне. Больше не повторял попытки вырваться из неволи. Подобрав под себя когтистые ноги, целые дни сидел на нарах, озирая любопытных зрителей хищным проницательным взглядом.
В первые дни приходили смотреть орла даже из Сороколетова и Высокого Борка. Семен Матвеевич с учителем ломали головы, чем кормить своего пленника. Северьянов вспомнил, что беркуты охотятся не только за ягнятами, лисами и зайцами, но и за сусликами, значит, орел должен есть живых крыс. Третьеклассники организовали охоту на длиннохвостых. Первый день орла чуть самого не съели крысы — столько натаскали их ребята. Крысы носились по нарам, скакали через орла, отгоняемые ребятами от бортов. Орел долго озирал крысиное нашествие, выпрямив ноги и пошевеливая связанными крыльями. Потом лапой ударил пробегавшую мимо него крысу и с наслаждением хищника остервенело рванул ее крючковатым клювом, напоминавшим лезвие садового ножа.
Ребята решили носить крыс по очереди, не больше трех в день. В каждом доме были устроены крысоловки.
Появление орла всполошило всех пустокопаньцев, особенно стариков и старух, которые говорили, что залетела к ним такая невиданная птица с глазами разбойника не к добру. Вспоминая это, Семен Матвеевич смотрел в темный запечный угол. Там какая-то глупая крыса, может быть из тех, которым в первый день кормления орла удалось сбежать, грызла с упорством узника крайнюю от стены половицу, видимо желая выбраться из холодного и темного подполья. «Работай, работай! На ужин угодишь нашему Кудеяру». Монотонные звуки в углу напомнили Семену Матвеевичу усыпляющее поскрипывание санных полозьев на снегу. И в памяти нескончаемой чередой потекли далекие и близкие впечатления изъезженных им за свой век больших и малых зимних и летних дорог. Он не заметил, как у него смежились ресницы и на его поникшую голову опустилась дрема. А когда от внезапного толчка открыл глаза, у изголовья Северьянова спиной к печи, держась одной рукой за подушку, стоял человек в новом овчинном полушубке.
— Тебе что здесь, идол, надо?! — упал кулем с печи Семен Матвеевич. Сорвав висевшую на ремне винтовку, старик упер ее дулом в отпрянувшего от кровати мужа Наташи. — Задушить учителя хотел, гнус?!
— Дядя Семен! — стал на колени племянник. — Не губи! Я… сказали… помер!
— А ты обрадовался? Не шевелись!
— Дядя Семен, прости!
— Черт тебе лысый дядя! А я сейчас вот тут уложу тебя на месте, и мне власть только спасибо скажет, выродок, гнида паршивая! Слушай, что буду говорить! Если я о твоем подлом замысле расскажу Вордаку либо Стругову, тебе тут же, возле школы, у стены — расстрел!
Муж Наташи, стоя на коленях, тянулся вперед дрожащими руками, нижняя челюсть его прыгала. Он силился что-то сказать и не мог.
