Оставшись с Северьяновым, Просей, Артемом и Федором, Семен Матвеевич снял свой размахай и начал им выгонять табачный дым в открытую форточку.
— Вишь, как накурили. Дым — хоть топором руби!
Прося подмела пол. Когда она ушла, старик подсел к Северьянову.
— Дементьевич, что у тебя с Аришей? Голосила тут по тебе, как жена по мужу.
— Стыдно мне ей в глаза глядеть!
— Значит, правду говорят, что ты испортил девку?
— Неправда. Не трогал я ее, Матвеевич.
— Не давай ей больше предлогов ходить к тебе!
— Сама приходит, просит книжки. Книжку дам, сам поскорей оденусь и совру что-нибудь: «Мол, к Кузьме!» или «К Ромасю надо!», а то к тебе загадаю. Врать тяжело, а вру, потому и стыдно перед ней.
— Книжки она любит читать, это верно. Наша порода Марковых начетистая, из монахов род наш тянется, которые в лесах разбойничали, потом по священным книгам души спасали. Чего ты смеешься?
— По предкам, выходит, мы с тобой родня. — Северьянов переглянулся с Федором и Артемом. — Бабка моя тоже рассказывала мне легенду про монахов, которые бросили разбойничать под старость, образовали обитель в Брянских лесах для спасения своих душ. Из той обители будто наше село. Мы от тех монахов-разбойников.
— Я еще той ночью, когда ты Артема заарестовал, подумал: раз парень темной ночи не боится, значит, породы нашей, разбойной. Ну, а Аришка девка умная: поймет и перетерпит.
— Вокруг твоей головы, Степан Дементьевич, — заметил Артем, — братья Орловы очень высокий плетень заплели. Даже такое распускают, будто ты Ромася подослал убить прежнего учителя, чтоб на его место сесть.
Северьянов поглядел на Артема с задумчивым вниманием.
— Ну что ж! Пусть говорят. Нас миллионы, море веслом им не расплескать.
У крыльца школы кто-то, лихо звеня конской сбруей, осадил коня. «Ковригин с женой? — пронеслось в уставшей памяти Северьянова. — Они, да. Но чей это третий голос?» — И что-то больно ударило в налитую свинцом голову. Мысли заметались, не повинуясь и казня. Северьянов вытянулся и закрыл глаза… Когда очнулся, увидел склонившееся над его изголовьем встревоженное лицо Даши.
— Как чувствуете себя?
— Хорошо. Слабость в теле — ерунда. Уже начал митинговать. Завтра утром на сход.
Артем и Федор, молча стоявшие у дверей, стали торопливо прощаться с Северьяновым.
— На сходе завтра увидимся! — пожал руку Артем и покраснел до ушей от намеренно сказанной им успокаивающей лжи.
Северьянов, хмурясь и кусая губы, повернул голову в ту сторону, где стояла, не решаясь подойти к нему, Гаевская.
— Вы недовольны, что я приехала? — услышал он, прежде чем успел увидеть ее лицо.
— Мне неловко было поворачивать голову! — ответил Северьянов. Ковригины, под предлогом переговоров с отцом Ариши о покупке ими меда, оставили Северьянова и Гаевскую одних. Семен Матвеевич вышел в класс раньше. Не выпуская руки Гаевской, Северьянов молчал. Приятно было чувствовать, как в грудь вливается живительная теплота чужого здорового тела, как чаще начинает биться сердце.
— У вас тут все пропитано дымом махорки, — сказала Гаевская, осмотрев каморку.
— И запахом березового дегтя, — усмехнулся Северьянов и, заметив, что Гаевская вспыхнула, примирительно добавил: — Каждый почти вечер у меня собираются и курят отчаянно! — В голове Северьянова быстро промелькнул его разговор с Гаевской на обратном пути из Литвиновки. Терзаемый тогда чувством ревности, он грубо спросил ее: «Много ли раз Нил вас сегодня целовал?» Гаевская ответила: «Я с каждым встречным не целуюсь». — «Разве Нил для вас «каждый»?» — «Как и вы, — и, не на шутку обидевшись, еще злей добавила: — Только с Нилом весело, а с вами скучно!» Вспоминая все это сейчас, Северьянов выпустил руку Гаевской.
— Вы были в Березках? — спросила она.
— Был.
— И опять не зашли в школу.
— Не хотел наводить на вас скуку.
— Вы злопамятный.
«Та ли ты, — говорил сейчас себе, подняв глаза на Гаевскую, Северьянов, — которая пойдет рядом по любой дороге, во всякую погоду?» Вспомнился недавний рассказ Ковригина о Свирщевской, которая вот уже больше года мучает поповича Володю: то вдруг объявляет ему, что он ее «идеал»; то неожиданно ошпарит признанием, что он не «идеал», что между ними все кончено, что он враг ей и всему роду человеческому! И так изъясняется, будто готова весь век быть с ним на ножах. И смотреть в ту сторону не хочет, где он, и чтоб он в ее сторону не смотрел… А потом? Новая бомбардировка записочками, снова единственный и самый лучший… Новое обожание продолжается до первого открытия в Володе какого-нибудь недостатка, вроде того, что он снял галоши в кухне, а не в прихожей. Вспомнилось Северьянову и то, как Свирщевская после танца с ним обтирала носовым платком свои маленькие ладошки с детскими розовыми пальчиками. Лицо его скривила болезненная улыбка.
— Да, я злопамятный, — сказал он, — и все-таки рад, Сима, что вы приехали!
Гаевская вздрогнула. Бледность покрыла ее лицо: он никогда еще не называл ее так. Она услышала:
— А если бы Нил заболел? Вы и к нему тоже поехали бы?
— Поехала бы, конечно! — ответила несмело, с мучительным ощущением раздвоенности.
