— Простите меня, Сима, за такой глупый вопрос! Это у меня от нелепого желания заставить вас сейчас пережить хоть одну тысячную того, что я пережил после Литвиновки.
Гаевская помолчала, потом робко спросила:
— Почему вы так ненавидите Нила?
— Не из-за того, конечно, что он около вас вертится. Это мне, признаюсь, неприятно, потому что он и на вас свою черно-белую тень бросает. А ненавижу я его за то, что он единомышленник Орловых. А выражаясь языком Ромася Усачева, — контра. У нас нет данных доказать его связь с бандой братьев Орловых, но мы чутьем угадываем его участие в подлостях, совершаемых этой бандой. Вы, конечно, не чувствуете его связи с Орловыми!
— Вы очень смело обвиняете людей!
— Таких, как Орловы, как Нил, да.
— Я однажды поинтересовалась у Нила, — призналась Гаевская, — почему он сторонится вас, большевиков?
— Это интересно! — нетерпеливо оперся на локоть Северьянов.
— Я, говорит, не создан для разрушения!.. Зачем вы поднялись? — испугалась Гаевская. — Вам надо лежать спокойно! — Осторожно взяла Северьянова за плечи и тихо уложила на подушку.
— Черт знает, что такое! — прошептал он. — Опять голова заболела… Испанка, говорят, очень заразная болезнь.
— Мне говорили, что вы ночи напролет читаете? — постаралась замять разговор о болезни Гаевская.
Северьянов закрыл глаза, и с закрытыми глазами боль в голове стала тупее.
— Читаю не много, а долго, вернее, медленно. Хочу обо всем думать правильно, а говорить, не повторяя чужих слов. У меня упрямый характер: все хочу на свой копыл повернуть, то есть к нашему делу примерить. Что не подходит — в угол, а что лезет на мой, то есть на наш копыл, стараюсь запомнить, своими словами или такими, какими бы это повторили. Ромась, Вордак, Стругов и другие мои товарищи. Оттого вот и читаю медленно. А читать еще вон сколько, — Северьянов указал на лежанку, — да в городской библиотеке горы. А башка у меня голодная, жадная. Для меня большое счастье читать, особенно ночью: кругом тихо и никто не мешает.
После небольшой паузы Гаевская спросила:
— Вы серьезно собираетесь завтра на волостной сход?
— Серьезно.
Тогда я у вас остаюсь ночевать, и завтра вы никуда не поедете.
— Вы у меня ночевать? Это серьезно?
— Совершенно серьезно. Вы у меня побоялись, а я у вас не боюсь. — Гаевская оглядела убогую каморку вождя красноборских большевиков. — На вашей лежаночке и устроюсь!
Северьянов повел глаза на стоявшие под лежанкой сапоги, вычищенные вчера Семеном Матвеевичем и жирно смазанные дегтем. Подумал: «Вот же и запах дегтя теперь ей нипочем! Черт их разберет, баб!» И вслух:
— А не сбежите от дегтярного запаха?
— Ради вашего здоровья как-нибудь перетерплю! — ответила Гаевская, смеясь ему в лицо карими бархатными глазами.
От этого взгляда у Северьянова закружилась голова, и трудно было ему понять сейчас: радовала ли его решимость Гаевской или пугала?
— Хорошо! — выговорил он после длительной паузы. — Ночуйте! Завтра вместе с вами поедем в Красноборье на волостной сход.
Гаевская, улыбаясь, подошла к двери и заметила Семена Матвеевича, который сидел на корточках на полу прихожей и совал в крючковатый нос орла кусочек мяса.
— Откуда у вас такая чудесная птица?
— В поле, барышня, нашли с пудом наледи на крыльях. Наледь с него, как большевики с нас помещиков, сбили и принесли в школу.
— Зачем же вы его в неволе держите?
— Степан Дементьевич давно говорит: «Выпусти на волю!» Да я решил за него мою белую гусыню замуж выдать. Новую породу гусей разведу. Перья у них будут лебединые, а хватка орлиная, — Семен Матвеевич поднялся. — Клетку делаем с Кузьмой, в сарай вынесем. Там и свадьбу сыграем.
— Вы большой шутник! — Гаевская прошла в класс. Орел поднял на нее умные хищные глаза и зашагал следом за ней.
«Понравилась горбоносому девка! — усмехнулся в бороду Семен Матвеевич. — Тварь бездушная, а тоже в бабах толк понимает!» — Пожелав Северьянову доброй ночи, старик покинул школу.
Держа лошадей в поводьях, перед окнами хаты его ждали Артем и Федор Клюкодей. Он им сам предложил переночевать у него.
— Вот беда, — объявил Артем, когда они вошли в хату, задав коням корм под поветью, — не ко времени Степан Дементьевич заболел.
— Эту беду можно еще с хлебом съесть! — бросил свой треух на лавку и стал раздеваться Семен Матвеевич. Ребятишки его глазели с печи на гостей. Аленки не было дома. Она ушла к Просе на посиделки.
— Чего стоите? Раздевайтесь, садитесь!
— Не под дождем! — пошатнулся на длинных худых ногах Федор. — Постоим и подождем.
— Учитель отказался, — вынул Семен Матвеевич из кармана штанов бутыль с самогоном, настоянным на травах, и поставил на стол. Быстро нарезав крупными ломтями хлеб, налил в деревянную миску постных притертых щей, разлил свою микстуру в глиняные, с внутренней поливкой, чарки собственной работы.
— Пьем за здоровье Степана Дементьевича!
— За его счастливую супружескую жизнь! — добавил, чокаясь и почему-то краснея, Артем.
— Девка хорошая! — выговорил, поднося свою чарку к губам, Федор.
