— Хорошая, ничего не скажешь, — Семен Матвеевич выпил. — Только хочет Дементьевичем командовать, а он бабьей власти над собой не признает. Да ты, Федор, лучше меня его знаешь: вместе ведь бродяжничали.
Федор, морщась, потрогал пальцами свои усы.
— Война нас в Ялте застала. Турки корабли поддвинули и давай палить по городу. Буржуи с дач разбежались, все побросали. Первый раз в жизни мы со Степой наелись в тот день досыта. Снаряды хлопают по камням, а мы забрались в самую богатую дачу и пируем. Лохмотьями своими в зеркалах любуемся. Степа забрел в спальню, стащил перину на пол, а под периной, на кровати, черная перчатка, набитая золотыми. Вышли с ней на улицу. Снаряды то тут, то там камни к небу швыряют, дымом пахнет. Несколько дач загорелось. Идем. Навстречу бежит нищий. Степа ему: «Держи подол рубахи!» Тот поднял подол. Степа бух ему все золотые монеты из перчатки. Нищий вспрыгнул, заорал благим матом и — от нас. Подол в одной руке держит, другой крестится. Монеты за ним сыплются на мостовую…
— Это на Дементьевича похоже, — покачал головой Семен Матвеевич. — Он за чужим не гоняется, своим завсегда поделиться рад.
— За него, братцы, я готов в огонь и воду, в любую минуту! — признался охмелевший Артем.
Рыхлый синеватый снег похож на крупнозернистую соль. Ноги проваливаются в нем до самой земли, путаются в прошлогодних плаунах. В мочажинках вода чавкает под подошвами. Бор шумит верхушками сосен, и чудится Маркелу Орлову в отдаленном шуме леса то звон колоколов, то унылое погребальное пение. «Кому они поют отходную?» — злится Маркел, стоя с двумя бутылочными гранатами за поясом под старой разлапистой сосной и пропуская свою банду, сколоченную из кулацких сынков, подпевал-пропойц и сброда уголовных преступников, выпущенных из тюрем в первые дни Февральской революции. Бандиты с угрюмым шумом протискивались сквозь молодой сосняк-подлесок к плотам, причаленным к берегу паводкового лесного озера. Стряхивая снег с ног на моховой зелено-бурый ковер береговой проталины, подталкивали друг друга и заходили на плоты из девятиаршинных сосновых бревен.
— Хватит! — крикнул Маркел. — Отчаливай!
Ботая шестами по воде с плавающим снегом, торопливо гнали плоты к острову, прозванному в здешних местах Китай-городом. В летнее и осеннее время Китай-город был окружен широким кольцом замшелых трясин с укрытыми в зелени окнами мертвиц. Ранней весной это кольцо заполнялось талыми водами. В течение весенних месяцев Китай-город, поднятый над уровнем воды более чем на сажень, был неприступной крепостью. Среди населения окрестных деревень из уст в уста от поколения к поколению передавалось много легенд о Китай-городе. По этим легендам, в глубокую старину он был пристанищем большой шайки разбойников. Позже на нем стояла Пустынь. Частые набеги на усадьбы окрестных помещиков заставили уездное и губернское начальство присмотреться к святой братии с кистенями под черными рясами. Пустынь была стерта с лица земли.
Много отважных кладоискателей оставили в Китай-городе свои буйные головушки и легли костьми на его сырой и обильно омоченной человеческой кровью земле. Заросший черным лесом, кустами черемухи, бузины и ломких ив, он и сейчас внушал людям окружающих деревень суеверный страх. На этом острове братья Орловы и облюбовали себе место под лагерь для остатков растрепанной банды.
Маркел переплыл на плоту после того, как были переправлены последние группы бандитов и лошади конной части отряда. Загнав плоты в изогнутую рогом заводь и распорядившись насчет кормежки лошадей, он хозяйской поступью направился внутрь острова, пробираясь сквозь густой навес сбежистых еловых веток. Маркелу казалось, что сегодня старые ели-монахини нарочно опустили до самой земли длинные черные рукава своих ряс и со злобой старых дев загораживали ему дорогу. Через полчаса он все-таки выбрался на широкую свежую вырубку. В небольших хороводах уцелевших здесь елей синели дымки землянок, слышны были приглушенные удары топоров, осторожные выкрики. В самом густом и широком хороводе старых елей, под зеленым навесом, у огромного котла с кашей потели три пожилых бандита в белых полушубках и овчинных треухах. Все они были одной масти — огненно-рыжие. Самый по виду старший и грузный, сидя на корточках, нарезал на дощечке, лежавшей на свежем пне, мелкими кусочками сало; другой, с крупными веснушками на переносье и под глазами, мешал веслом кашу в котле; третий, с красным лицом и жесткой белой растительностью, стоял перед котлом на коленях, поправлял и подбрасывал дрова в костер, горевший под котлом.
— Ну как, Петрочата, скоро каша будет готова? — бросил братьям Маркел.
— Сей минутой! — отозвался ковырявший веслом в котле.
— Смотрите, чтобы опять дымом не пахла!
— Седни сушины припас! — ответил кочегар, обтирая рукавом потное лицо. Нарезавший сало, не глядя на своего вождя, пропел:
— Сальце на убыли, Маркел Игнатьевич!
