— Невеселое, брат, читаешь, — перебил его Вордак, — выбери-ка стихотворение побоевей и прочти нам!
Андрейка смолк, потом опять зашевелил губами, не сводя с Вордака прежнего, обращенного внутрь, в себя, взгляда. Наконец, постепенно повышая голос, прочитал другое, очень понравившееся всем экзаменаторам стихотворение. Вордак в восхищении стукнул даже по столу кулаком, повторяя запомнившиеся ему слова:
— Вот это стих! Ставь, Ковригин, ему пятерку! И хватит с него. Да, Марков, постой, не уходи! Бог есть или нет?
Андрейка наклонил голову с редкими темно-русыми волосами и повел глазами исподлобья на Дашу Ковригину, как бы прося ее избавить от ответа на такой вопрос.
— Ну, что же молчишь?! — сказал Вордак. — Отвечай! Пятерка, брат, все равно тебе обеспечена за второе стихотворение.
— Степан Дементьевич, — начал несмело Андрейка, — говорит, что нет, а татка говорит, что есть…
— Ну а по-твоему?
Андрейка потупился и на этот раз приготовился молчать, хоть под пыткой.
— Умняга ты, брат, ну что — марковская порода!
Даша Ковригина выручила:
— Андрейка! Иди к доске. Я тебе задачку продиктую!..
В перерыве к Гаевской подошел Нил. Она сидела на подоконнике, облученная ярким весенним солнцем. Пучок света забрался в ее русый, с каштановым отливом, локон, упавший на тронутую загаром шею.
— Мечтаете? — сказал Нил, усаживаясь перед ней на скамью.
— Впереди вся жизнь, — улыбнулась она, переводя взгляд, устремленный в окно, с куста сирени на молодую березку, — а распорядиться ею с нашим бабьим умом —; вещь нелегкая.
— Ну, вы-то хорошо распорядитесь!
— Кто ее знает? Нил, почему вы ни в чем не сочувствуете большевикам?
— А вы уже во всем сочувствуете?
— Не во всем, но начинаю.
— В нашем университете с осени возобновляют занятия.
— Пока Северьянов за Советскую власть воевать будет, вы, конечно, профессором станете, а как Советская власть утвердится — в партию вступите. Перед вами откроется блестящая карьера. Вы ведь умеете быть милым человеком.
— Я не воин, — зевнул Нил, — мое дело — мирный созидательный труд. Ну а насчет карьеры — как бог даст! — Нил встал и вышел из класса.
На земле проплывала мягкая тень от тучи, надвигавшейся с запада и закрывшей уже полнеба.
После перерыва Северьянов и Гаевская выступили в роли экзаменаторов. Ковригин с женой и верховская учительница-старушка усаживали своих ребят и раздавали листки для переложения.
За окном ветер безжалостно трепал жидкие длинные ветки молодой березки. Куст сирени упруго покачивался, гордо сопротивляясь его ударам.
— Дождь пойдет, — с тревогой сказала Гаевская, — а наши ребята в одних рубашках по двору бегают.
— Дождь будет не очень холодный, — возразил Северьянов, — а наши ребята — народ закаленный.
— Только что ослепительно сияло солнце! — вздохнула Гаевская. — Природа наша, вся ты в контрастах: то солнце ослепляет, то вдруг ветер поднимется, то дождь, то опять солнце!..
— Счастье, говорят, Сима, тоже в контрастах.
Куракина тихо заметила Гедеонову:
— Эта богомолка недурна!
— Богомолка? — поднимая круто брови, повторил Гедеонов. — Знаете, в Средней Азии таким именем называют породу кузнечиков, которые смело нападают на самых ядовитых змей. Встретившись с гадюкой, богомолка метко вонзает передние лапки в змеиные глаза, гадюка мечется потом по степи и погибает, сослепу попадая в пасть какому-нибудь прожорливому хищнику. — Гедеонов задрал голову и радостно улыбнулся: «Это тебе за сплетника!»
Таисия спокойно продолжала всматриваться в Гаевскую: «Недурна, и если не пойдет дальше черты, ограничивающей ее натуру, будет иметь успех. Талантами ее бог не очень наградил. Но все видит, ничего не пропускает незамеченным, и умна».
Ковригин, закончив чтение рассказа, который выпускники школ должны были переложить своими словами, подошел к Северьянову, Гаевской и Даше:
— Ну вот, завтра мы — свободные казаки! Я с Дашей катну в Питер. Недельки две погощу у ее родных, а ты?
— Я? До проводов наших пустокопаньских коммунаров буду охотиться на уток. Замечательные места наглядел, когда гонялись за бандой Маркела в последний раз. В четверг с Кузьмой отправляемся затемно. Час ходу от Пустой Копани, — Северьянов с увлечением описал путь до места охоты и урочище для охотничьего привала, в центре которого находилась заросшая соснами Соколиная гора.
— Ну а раненая рука? — возразил Ковригин.
— Я под счастливой звездой родился, — ответил шуткой Северьянов, — пули меня любят, но раны скоро заживают.
— Возьмите меня с собой на охоту! — Сима сбросила заботливо волос с плеча Северьянова.
Северьянов посмотрел ей в лицо, потом окинул Дашу взглядом. Та тихо наклонилась к Гаевской.
— Ты с ума сошла! Что заговорят о тебе?
— Ну и пусть говорят!
