На самой вершине Соколиной горы, рядом с молчаливой невысокой сосной, трепетала чуткими красными листочками тоненькая осинка. За ней, кружась в веселых хороводах, сбегали вниз по склону, к пойме реки, залитой вешними водами, молодые, резвые по-девичьи березки.
Северьянов стоял среди редких звонких сосен. Под ним, постепенно поднимаясь к востоку, расстилался неоглядный черный ковер сомкнутых вершин соснового бора. Солнце еще не взошло, но по черному ковру этих вершин уже проплывали отблески сходившей с неба на землю зари.
Первый луч солнца ударил по стволам и вершинам деревьев, окружавших Северьянова, затем загорелся лес на другой стороне разлива. На востоке, из-за черного гребня бора, осторожно высунул розовый кончик языка незримый, сказочный, только что проснувшийся великан.
У подножья горы, в лесной западине, густо заросшей орешником, бересклетом и малиной, щелкнул первый соловей. Как-то несмело, будто спросонья, откликнулись ему в разных местах его друзья. А когда взошло светило, чистое и ясное, соловьиный гром перекатывался уже из одной лесной западины в другую, рокотал над буераками, пропитанными грибным запахом, и терялся в туманах над берегами разлива.
Взгляд разбегался, дробился, скользил. Северьянов весь замер, отдался необыкновенному счастью глубокого и полного ощущения жизни. «Черт возьми, как же это здорово — стоять на высокой горе меж сосен и дышать на восходе солнца!»
В ярких косых лучах невдалеке от трепетной осинки нежилась молодая березка, подставляя ветру свою белую тонкую шею. Она была прекрасна, как лесная душистая свежесть, и так естественна, как все, что вокруг нее зеленело, светилось, двигалось, тянулось к ней, замирало и звенело. «Какая же это хорошая штука — жить! — сказал себе Северьянов. — Да, жить, и так, чтобы в старости не было стыдно вспоминать свою молодость, а в последний час — прожитую жизнь!»
Северьянов сделал несколько шагов по направлению к молодой березке. И только сейчас заметил в сторонке от нее, в тени можжевелового куста, солдатскую фуражку без кокарды, придавленную к земле огромным букетом ландышей. За кустом виднелась рама с натянутым полотном. Перед рамой стоял попович Володя Яновский и, не обращая внимания на Северьянова, что-то с увлечением набрасывал кистью на полотно.
— Вы давно пришли? — обратился к нему Северьянов.
— Ночевал здесь.
— Рисуете?
— Ту самую березку, которая очаровала и вас. Семь эскизов уже сделал.
— Вы что ж, и вчера рисовали эту березку?
— Да, в полдень два эскиза сделал, на закате — три; сегодня перед восходом и на восходе шестой заканчиваю. А когда увидел рядом с этой березкой вас, у меня возник новый сюжет, замечательный. Только разрешите набросать ваш портрет.
— Пожалуйста, только не сейчас! — молвил Северьянов, а самому себе: «Ну, брат, тебя и мировая революция не сдвинет с места. Отсидишься в этой глухомани со своей планшеткой», — Северьянов планшеткой назвал самодельный мольберт Яновского.
Ветер ласково гладил зеленые локоны лесной красавицы. Она то наклоняла, то поднимала свою кудрявую головку, томилась, переполненная земными желаниями, радуясь всему, но готовая радовать только того, кто ее поймет и полюбит. «Вот почему о тебе, березонька, люди сложили столько замечательных песен!»
— Женить тебя пора! — услышал Северьянов у себя за спиной голос Семена Матвеевича. — А то бегаешь, как нестреноженный жеребец.
— Послать сватов стыжуся, — отшутился Северьянов, — а сам идти боюся.
— Это правда! Ненадежный народ теперешние девки: поглядишь — хороша, а стала бабой — хоть брось.
— Разные бывают, — возразил Северьянов. Следом за Семеном Матвеевичем поднимался в гору Корней Аверин, вечный его спутник. — Можете уезжать, Семен Матвеевич. Мы с Кузьмой обратно пешком придем.
Семен Матвеевич кивнул на своего приятеля:
— Сейчас показывал мне перепаханную им лопатой ради княжеского ружья луговину. Больше десятины перекопал, ирод.
Лесник остановился и уставил несмелые глаза в Северьянова. Семен Матвеевич взглянул на солнце:
— Кузьма просил передать — лодки готовы. Все дырки законопатил и варом осмолил. — Старик сделал знак леснику, и они стали спускаться по противоположному склону горы, который упирался в лесную песчаную дорогу, исхлестанную поперек обнаженными корнями сосен.
— Опаздываем малость, — встретил Кузьма Северьянова, обращая к солнцу потное лицо охотника, — да уток тьма: все равно зарядов не хватит.
— Уток, Кузьма Анохович, по охотничьему уставу сейчас стрелять нельзя, — возразил Северьянов, сталкивая в воду свою душегубку.
— Пустяки! Они сейчас невестятся, вот когда утка сядет на яйца, тогда — шабаш!
