— Своего скоро качать будешь, надоест.
Силантий сел верхом на скамью, держа большую глиняную махотку с кашей. Целая стайка родных, двоюродных и троюродных внучек и внуков окружила его. Один только всегда тихий и терпеливый Андрейка стоял как вкопанный и не тронулся с места. Силантий ахнул махоткой о скамью и подозвал Андрейку.
— Держи подол! Ты самый старший. Тут каждому по черепку. Запускайте через крышу, чтоб Ванек велик рос!
Андрейка принял в подол рубахи черепки и, окруженный шумной стаей детворы, вышел не спеша, по-стариковски, из хаты. Семен Матвеевич, изрядно во хмелю, указывал по очереди Северьянову пустой ложкой на своих братьев:
— Ляксей у нас по церковным книгам, Силантий по агрономическим, но больше с практики. А я, — старик похлопал себя ложкой по лысине, — ежели бы мне твоя грамота, сам книги бы сочинял. Ну, а Андрей — безответный пахарь.
Северьянов положил роженице на тарелку десятирублевую николаевскую бумажку и, приняв от нее полотенце в сажень длины из тонкой белоснежной выбеленной холстины, вышитое большими петухами, поднялся из-за стола и подошел к суднице напиться воды.
— Нахлестался, — тихо прошептала ему из темноты Наташа, — на воду погнало.
— Зря ругаешь, губы в самогоне не намочил.
— Кумом позову. Пойдешь? Своего крестить.
Северьянову сдавило горло.
— Иди уж, иди к ней! Вон, ждет тебя — не дождется! — Наташа подтолкнула Северьянова тихим медленным движением руки в сторону Ариши, стоявшей со своей младшей невесткой возле окна, потом быстро сняла с крюка тяжелую латунную кружку, сделанную из гильзы трехдюймового артиллерийского снаряда, налила из чугуна, стоявшего на загнети, теплой воды в ведро и начала мыть миски и ложки. Почти рядом с ней, прислонясь лицом к дверной притолоке и бодая лысой головой холодный воздух, тянувший из сеней, сидел на корточках и икал Семен Матвеевич. Изредка посасывая плохо горевшую трубку, он что-то бормотал себе под нос.
— Жарко, дядя Семен? — с тихим смешком бросила ему Наташа. — Наклонись ко мне, я тебе холодной водой плесну.
— Ты, солдатка, не смейся над стариком! Знаешь, что про вашего брата говорят?
— Послушать бы хоть краешком уха! — быстро вращая миску в воде, не переставала с какой-то неутешной обидой улыбаться Наташа.
— А то говорят, — подался к ней Семен Матвеевич, — что у солдатки сын семибатишный!
Наташа прикусила до крови тонкие губы. Семен Матвеевич поднялся, сел на порог возле чугуна с холодной водой. Оглядев шумную избу, сказал примиряюще:
— Не обижайся! В нашем роду всякого жита по лопате.
Наташа продолжала лихорадочно работать. Семен Матвеевич упер в нее свои тяжелые глаза.
— С учителем спишь?
— У меня теперь есть с кем спать.
— Хозяин бьет?
— Пусть тронет — только он меня и видел тогда.
Северьянова провожали Усачев и Слепогин. Ромась дурачился:
— Коля, отчего это: я к тебе голублюсь, а ты от меня тетеришься? Посмотри на него, Степан Дементьевич, был тише воды, ниже травы, свой парень, а стал женихом — на слепой кобыле не подъедешь.
Коля беззаботно заливался веселым смехом. Иногда сквозь смех у него прорывалось: «Вот шут!» Северьянов думал о встрече с Наташей. Отчаяние его грызло и успокоившаяся было совесть опять заговорила. Его внутреннему взору предстал Орлов Емельян на межволостном сходе, готовый осрамить его перед тысячной толпой. Мертвящая бледность покрыла лицо Северьянова. Ромась догадался, о чем думает его друг.
— Что было, Степан Дементьевич, то прошло. Кафтан грел, когда шубы не было. Тебя никому в обиду не давали и не дадим. Спи спокойно! А мы с Колей еще душу повеселим! В веселый час и смерть не страшна. Правда, Коля?
Слепогин качнул отяжелевшей головой:
— Пить больше — ни-ни-ни! И не… не приставай! Росинки в рот не возьму!
— Ну, раз так, жених, пошли решетом в воде звезды ловить! — И с безудержной удалью Ромась звонко затянул:
Ариша и Прося с материнским усердием расчесывали девочкам-третьеклассницам волосы, вплетали в косички ленты, поправляли плечики в сарафанчиках. Северьянов с ловкостью полкового цирюльника достригал под ежика бойкого и шустрого Сережку Маркова, братишку Проси, Андрейкиного закадычного друга. Ежик у Сережки получился точь-в-точь такой, какой носили в эскадроне, в котором служил Северьянов. На веселых рожицах выпускников сияло неподдельное довольство. Ведь их впервые обстригли так, под бравых гусарских рубак. До сих пор мать, бывало, наденет на голову глиняный горшок и по бережку подрежет волосы ножницами, которыми стригли овец. Семен Матвеевич, поглаживая усы, обошел ребят, сидевших за партами.
— Отвечайте, как генералу. Здорово, молодцы!
Хохот, хлопки, беспорядочные вскрики ребят заставили повскакать с мест девочек.
Ариша и Прося не скоро успокоили чувствительную половину выпускного класса. «Действительно, напоминают наших кульневских гусар!» — улыбнулся Северьянов.
— Я пойду покормлю орла! — объявил Семен Матвеевич.
