День выдался безветренный, теплый и ясный. На небе стояли ярко облученные солнцем белые крупные облака. В садах свадебно цвели яблони, вишни, сливы и груши. Из густого мелколесья тянуло сладким парным запахом отцветающей черемухи. Кони звенели сбруей; отмахиваясь от мух, глухо постукивали копытами о теплую землю.
Пустокопаньцы, от мала до велика, столпились у школы, окружив трибуну, сооруженную из парт, накрытых досками. На трибуне за составленными столами сидели Вордак, Стругов, Силантий, Северьянов и Ромась — президиум митинга. Василь Марков стоял на краю трибуны.
— Товарищи, я вам обрисовал картину, — говорил он слегка дрожащим голосом, — почему мы, коммунары, покидаем вам свои наделы, чем обогащаем вас, остающихся в деревне. И, промеж того-сего, покидаем ту окаянную собственность, которая нас с вами давила. Мы верим, что и вы освободитесь из ее костлявых рук. Труд победит капитал и везде возьмет власть в свои руки, за что мы и вступаем в революционный бой не только с нашей, но и с мировой буржуазией. А чтобы победить, нужно сплотиться. Одна синичка немного из моря упьет. Коммуна сплачивает нас в бронированный кулак. Этот кулак обрушится, промеж того-сего, на голову наших и мировых паразитов. То, что это будет так, подтверждено делом наших рук: мы, коммунары, живя еще по деревням, засеяли яровые хлеба раньше вас. Сплоченный труд коммунаров — это беглый огонь по капиталистам. Вся Россия скоро сплотится в коммуну, которая сделает наш народ самым могучим на всем земном шаре, и тогда одним нашим согласным вздохом капиталисты будут сметены с лица земли. Да здравствует, товарищи, наш сплоченный труд! Да здравствует большевистская партия во главе с товарищем Лениным! Ура!
Когда толпа успокоилась, Василий, раскрасневшийся, блестя потным лицом и возбужденными глазами, махнул своей смятой солдатской фуражкой.
— На этом я кончил! — и под одобрительный гул сошел с трибуны. Его место не сразу занял Силантий.
— Граждане, — начал он, ища кого-то зоркими глазами, — я коснусь того вопроса: какая нам выгода от коммуны. Мы с вами хлеборобы и рассуждаем так: хлеб на стол, так и стол — престол, а хлеба ни куска, так и стол — доска. Уходящие от нас коммунары оставляют обществу девять своих наделов. Это свыше полета десятин. Ежели мы этих полета десятин путем удобрим, обработаем и уберем урожай, то на нашу деревню падет дополнительно три с лишком тысячи пудов хлеба.
Кусок, как видите, порядочный. Теперь посмотрим с другой стороны: с уходом коммунаров деревня уменьшилась на семь дворов. — Силантий посчитал вслух едоков, — сорок человек! Четвертая часть Пустой Копани ушла от нас. Их доля нам приплюсуется. Значит, хлеба на столе у нас, как видите, прибавится.
— Вот бы тебя, Силантий, председателем коммуны! — выкрикнул кто-то из толпы. — Вся деревня повалила бы на коммунарскую жизнь.
— Он богу норовит угодить за чужой счет! — съязвил кто-то.
— Что в людях живет, то и нас не минет, — возразил Силантий, — за мной дело не станет: в коммуне от дураков и лодырей отбиваться легче. — Силантий поклонился народу в пояс и занял свое место за столом. Емельян Орлов подошел к трибуне.
— Разрешите мое мнение сказать!
— Давай, говори! — бросил Стругов, переглянувшись с Северьяновым и Вордаком.
— Я, миряне, как видите, четверку лошадей заложил на сегодняшнюю толоку в честь коммунаров.
— Ты бы с удовольствием всех нас свез, — вставил Семен Матвеевич. Орлов молча поклонился ему и продолжал:
— По двум продразверсткам я с государством рассчитался. — В глазах Емельяна не осталось и следа былой самоуверенности, они вкрадчиво вглядывались в толпу, искали сочувствия, выказывали настороженность пленного в стане врагов.
— Впредь так поступайте! — улыбнулся Северьянов.
— И будешь жить, — добавил Вордак. — А полезешь на нас, как твои браты, с рожном, получишь вотчину в косую сажень. Расскажи-ка лучше народу, куда братьев сплавил?
— Товарищ Вордак, — умилился Емельян, — как они ушли из дому, вот Христом богом клянусь, ничегошеньки не знаю. Забирайте в коммуну поскорей их хаты, чтоб не думалось. А я объявлю всему миру, что больше ни батраков, ни поденщиков брать не буду и прошу выключить меня из кулаков.
— Ничего, у тебя жила крепкая, походишь в этом звании!
— Припусти его только к человеческой крови — сразу раздуется.
Вордак, посмеиваясь, вышел на край трибуны. Медленно смолкал говор. Он указал загоревшимися глазами на Орлова:
