— Ну что еще?
— Мне говорили — я, конечно, не поверил, — что ты убил этого… который до меня у вас учительствовал.
— Принимал участие, а что?
— Говорят, он очень обидел Просю.
— Ты в десять раз больше кое-кого обидел, а тебя пальцем никто не тронул! Ну, и прошу, Степа, никогда больше об этом ни слова!.. Тот все под себя греб, а ты разъяснил нам ход революции. Теперь помрем в бою — не сойдем с ее пути. В Москве увидишь Ленина, так ему и скажешь: помрем — не сойдем!
Они расстались с глубокой верой в скорую встречу.
Ариша хотела пройти незамеченной, но Вордак повернул Северьянова за локоть лицом к ней. Учитель подошел к девушке.
— Прощай, прости, Ариша!
— Что мне тебе прощать! — первый раз дна назвала учителя на «ты», заметила это и вздрогнула. Глаза Ариши стали влажными. Черные ресницы заблестели. — Не в моих силах выгнать тебя из сердца. Прощай! — и быстро пошла навстречу Семену Матвеевичу, который только что снес клетку орла в школьный сарай и шел доложить Северьянову, что Гнедко уже поел овес и что пора запрягать. Северьянов стоял, понуря голову: настроение Ариши передалось ему.
— Ну, озадачил ты нас, как поленом в лоб, — подошел к нему Вордак, — в Москву на курсы, значит, уезжаешь? Как мы будем тут без тебя? А впрочем — лиха беда: полы шинели завернуть, а там пошел!
— Наше дело сейчас такое, — выговорил Стругов, тоже подходя и прощаясь с Северьяновым за руку, — где ни быть — осаживай обручи до места.
Стругов и Вордак еще раз попрощались и не спеша пошли за последней подводой обоза. Ступая по пыльной дороге, несколько раз оглядывались. Вордак высоко поднимал папаху, с которой он и в этот знойный день, как и с шинелью, не расставался. Северьянов в эту прощальную минуту по-особому увидел своих преданных партии соратников. Вордак, стройный, высокий, подтянутый, несмотря на висевшую у него в груди, под ребром, над сердцем, пулю, шагал широко и смело, голову держал прямо, в движениях чувствовалось стремление вверх. Стругов, приземистый, земной, шагал вразвалку, как бы с усилием отрывая ноги от земли. Голова на короткой шее с плохо зажившей раной то и дело наклонялась к левому плечу. Северьянов проводил их долгим взглядом и поднял глаза на солнце.
— Что ж, Семен Матвеевич, и нам пора, иди, запрягай!
Через полчаса к школе подкатили почти одновременно новая телега, запряженная гнедым меринком, и четырехместная коляска, которую мчал ревкомовский серый рысак. Северьянов вышел на крыльцо с тем же походным солдатским вещевым мешком, с каким осенью привез его в Пустую Копань Семен Матвеевич. За спиной на ремне висела винтовка. Кинув вещевой мешок в телегу, Северьянов быстро подошел к коляске, в которой сидели Ковригин, Гаевская и Даша. Приветливо пожал руки учительницам. Ковригину, здороваясь с веселой усмешкой, бросил:
— А у тебя, брат, замашки княжеские!
— Я ему то же самое говорила, — покраснела Даша, — да с ним разве столкуешься.
— Пошли вы… к аллаху, — брызнул своим беззвучным смехом Ковригин, вылезая из коляски. — Чем вы хуже Таисии Куракиной?
— Справедливо! — подхватил Семен Матвеевич. — Я тоже коммунарского рысака запрячь предлагал. Дементьевич отказал. Ну, с другой стороны, и правильно сделал: мой Гнедко любому рысаку ноздри утрет! — Семен Матвеевич наводил порядок на своей телеге. Ковригин кивнул на винтовку:
— Ты что ж это, брат? Она ведь числится на вооружении красноборского отряда?
— Беру на память о нашей встрече с Артемом. Он с нею из армии Керенского дезертировал, а мне скоро придется с нею идти в нашу Красную Армию.
— Ты еще воевать собираешься?
— Придется, Петя, от буржуев отбиваться.
Семен Матвеевич навел порядок не только на своей телеге, но и в коляске:
— Садись, Степан Дементьевич! Прокачу в последний раз!
Подымив горячей пылью в улице деревни, телега и коляска скоро выскочили на полевую дорогу, а через полчаса широко раскатанным большаком вкатили в пахучую тень соснового бора. Лошади с гонкой рыси перешли на шаг и, фыркая, отбивались хвостами и задними ногами от слепней. Под колесами лениво шуршал сухой песок. Где-то в чаще грустно куковала кукушка.
Северьянов спрыгнул с телеги и помог Даше с Гаевской на ходу выскочить из коляски. Ковригин, привязав вожжи к скобе облучка, разминал плечи и, видимо, не собирался сходить. Даша стащила его и стала отчитывать за бессердечное отношение к лошади.
Северьянов и Гаевская отклонились в глубь лесной опушки. Мечтательно вглядываясь в вершины сосен, прислушивались к тихому звону леса. Северьянов, цепляясь за плауны и обрывая ногой их плети на ходу, взглянул на спокойное и, как показалось ему, равнодушное ко всему лицо Гаевской. Впервые ему стало неприятно видеть эти красивые, часто не по-девичьи игривые глаза.
— Нил уехал? — неожиданно спросил он и тут же удивился следовательскому тону своего вопроса. На щеках Гаевской вспыхнули красные пятна:
— Он в последнее время как-то странно вел себя. Ни с кем не попрощался.
— Даже с вами?
Гаевская поправила на смуглых висках развеенные ветром, чуть припудренные пылью волосы:
— А почему он меня должен выделять?
Северьянов не ответил.
