— А ты хотел из него чучело набить! — Семен Матвеевич подошел к Северьянову, любовавшемуся, как и все пустокопаньцы, взлетом орла. — Я тогда же загадал: ежели орел взлетит, значит, коммуна наша богато жить будет! — Переглянувшись со Струговым, старик крикнул Николаю Слепогину, давно ждавшему его команды:
— Трогай!
Силантий перекрестился:
— С богом, братцы!
Обоз медленно поплыл из околицы деревни на полевую дорогу. Силантий следом за Вордаком сошел с трибуны. Семен Матвеевич остановил брата:
— Ты сказал «с богом», а может быть, я не хочу с твоим богом дело иметь? Что он дал нам, твой бог? Посадил на шею богачей и любовался, как они нашего брата к земле гнули. А нам кинул мосол — хошь гложи, хошь лижи, хошь на завтра положи! Вот с кем, — старик сунул брату в бороду серебряный перстень с рогатой головой Мефистофеля, — хочу спознаться.
— Не безумствуй, Семен, — ответил Силантий, — всему есть край.
Кланяясь то вправо, то влево людям, братьев догнала бывшая инокиня Серафима.
— Батюшки! Отцы святые! — вскинула она руки с притворным испугом. — Опять этого идола рогатого на руку напялил!
— Как живете-можете? — обратился к ней Силантий, чтоб избежать разговора о черте.
— Был бы хлеб да муж, — улыбнулась молодо Серафима, — и к лесу привыкнешь! — Она прощала старику выстраданный им безбожный протест. Походкой не растратившей сил женщины Серафима опередила братьев. Проходя мимо Вордака и Кузьмы Анохова, земно поклонилась им. Вордак ответил ей таким же поклоном и продолжал всматриваться в стучавшие колеса медленно двигавшейся подводы.
— Что ж Ты, Кузьма, в коммуну не записался?
— Возиков пять оглобель хочу в город свезти продать. В коммуне с этим делом не развернешься.
— Почему? Вон сорокалетовский Дема-бочар настоящую мастерскую развернул: «Век, говорит, в такую охоту не работал». Так въелся, что дома не ночует, спит на стружках. Жена обедать и вечерять носит в бочарню. Морда во какая стала, хоть прикуривай. А ведь до коммуны зверь-зверем на людей смотрел, баба в соху, как коня, впрягала.
— Возика два оглобель свезу в город, приду — тогда и потолкуем.
В голове обоза бойко шевелил вожжами Василь. Он весело что-то рассказывал Слепогину, шагавшему рядом с ним. Коля время от времени хватался за живот, покатывался со смеху.
Рядом с подводой, в которую была впряжена игреневая кобыла Коли, шли Аленка в зеленом платке, повязанном, как у молодухи, по красному с бисером повойнику, и Ариша со сбитым на глаза желтым кашемировым платком с крупными красными и синими цветами по широкой кайме. В этом платке Ариша первый раз робко вошла в каморку учителя с затаенным желанием понравиться ему. Сейчас, как и тогда, толстый блестящий жгут ее косы был переброшен на грудь.
Аленка хвасталась первыми днями замужней своей жизни, говорила, что живут они с Николаем душа в душу и что по гроб жизни будут так жить. Ариша шла молча, потупив взор.
— Дай бог с кем венчаться, с тем и кончаться.
— Ну а как твой? — спросила ее Аленка.
— Совсем уезжает. Последний раз вижу.
— Последний? Я бы с него клятву взяла.
Ариша тихо улыбнулась. Аленка прижалась к ней, обняла:
— Признайся! У вас с ним… было? — Аленка сжала смуглые свои кулачки. Ариша с печальной усмешкой поглядела на подругу:
— Люблю я его без памяти!
Подруги простились. Ариша отступила с обочины дороги на чью-то только что засеянную ниву и остановилась. Прямо перед ней, понуро опустив голову, шел за своей подводой муж Наташи. Он иногда с тревогой поглядывал на привязанные к кривулям новые пеньковые вожжи. Большая жирная муха вилась перед ним, поблескивая сизым брюхом. «Вот тоже идет без радости, как во сне».
Внимание Ариши отвлек голос Серафимы.
— Береги себя, Наташенька! Береги, родимая, — говорила бывшая монашка, — а Иван над тобой не злобствует?
— Злобствовал, глянет, бывало, на мой живот, скривит губы: «Все равно батькой не его, а меня звать будет». Теперь ничего.
— Порода Марковых не глупая, — пела монашка, — а ты хорошо сделала, что заставила Ивана в коммуну записаться. В отцовской семье его подзуживали, ну, а он тебя, видно, любит.
— Спереди любил бы, а сзади убил бы.
— Ничего, стерпится — слюбится, Наташенька. Конечно, со слабохарактерным мужем горе, а совсем без мужа — вдвое.
— А с глупым мужем жена всегда дура!
Под пристальным недобрым взглядом своей соперницы Ариша зарделась вся.
— Арине Алексеевне — мое нижайшее!
Не поднимая взгляда, поклонилась Ромасю. Он, помахивая вожжами, весело шагал рядом со своей подводой. За несколько минут до этого у него произошел такой разговор с Северьяновым.
— Ромась, — обратился к нему, подходя, Северьянов, — я уезжаю от вас. Ради нашей дружбы не обижай Аришу! Даешь слово?
— А ты что ее бережешь? Жениться собираешься?
— Не будем об этом Ромась, а?! Дай слово серьезно, честно, что ни разу ни словом, ни делом не обидишь Аришу!
— Ради тебя, Степа, даю! Не только сам ни разу ей худого слова не скажу, но при мне никому не позволю никаких похабных намеков. — Приятели обнялись. Ромась прижал Северьянова к груди и шепотком на ухо: — Но помни: год, не больше, беречь будем, а потом замуж выдадим.
— Ромась!
