— Вы передали ему мой с вами разговор на экзаменах об охоте на уток?
— А разве это была тайна?
Северьянов рассказал, что случилось с ним на охоте. Гаевская, слушая рассказ, бледнела и все больше и больше сжималась от внутренней боли:
— Теперь вы меня, конечно, отправите в чека?
— До этого дело еще не дошло, — горько усмехнулся Северьянов, — мне все-таки кажется, что вы от скуки и из женского любопытства общались с этим милым поповичем.
— Боже мой, неужто вы допускаете и другие мысли? — Гаевская не договорила, губы ее задрожали.
— Допускал! — сознался с грустью Северьянов. — А с церковниками вы порвали?
— Больше не хожу в церковь. Молюсь дома… одна.
Чувство жалости охватило Северьянова: «Молюсь дома одна». Пожалуй, и это достижение для дочери лапотного дворянина-однодворца… Не глупая. В глазах трезвый ум светится. С золотой медалью гимназию кончила и — такое уродство! Вспомнился вечер в садике железнодорожников. Кусты белого душистого табака, опьяняющего тонким, горьковатым запахом. Вальс «Осенний сон» и шорох падающих со старых лип листьев. «Душа твоя и сейчас для меня потемки. Может, и любви-то не было? Что же тогда любовь?.. И все-таки жалость какая-то окаянная сосет: человек ведь?»
На пятнадцатой версте от моста через Ипуть Семен Матвеевич остановил Гнедко, слез с телеги, снял свой треух и пошел к красной стене боровой опушки. Северьянов, Ковригин и женщины последовали за ним. Меж двух сосен, заслонивших кривыми лапами обочину большака, на свежей насыпи одинокой могилы возвышался саженный дубовый крест, украшенный венком из лесных трав и цветов. Венок завял, и могильный холмик сосны присыпали желтыми иглами.
Старик опустился на колени, поклонился трижды могиле, трижды поцеловал песчаную желтую землю холмика. Все молча сделали то же.
— Венок переменить бы! — сказал он. Даша и Гаевская бросились собирать лесные травы и цветы.
— Вон там! Ты встретился с ним тогда ночью! — Семен Матвеевич указал на узкую дорогу, убегавшую с большака в неглубокий лог, заросший кустами ломкой ивы и пахучей черемухи. — У Керенского был дезертиром, а у большевиков стал революционным командиром!
Озирая влажными глазами могилу, Северьянов видел живого, стыдившегося своей силы Артема, и, как всегда о погибшем товарище, все самое светлое вставало в памяти.
Даша с Гаевской принесли небольшой венок из лесных колокольчиков, дубровки и дерезы, смело выбросившей свои золотые булавы. Бережно сняли увядший и повесили на его место пахучий свежий. Прежний положили на холмик могилы. Северьянов химическим карандашом написал на кресте. «Мы отомстим за твою смерть, товарищ Артем!»
С версту ехали шагом молча. Потом Семен Матвеевич пустил своего Гнедка ходкой рысью, и все скоро впереди в широком русле большака заметили человека с непокрытой вихрастой головой, в костюме из рыжей мешковины.
— Федор Клюкодей в город топает! — узнал раньше всех одинокого пешехода Семен Матвеевич. Северьянов соскочил с телеги. Федор, прижав к груди какую-то красную книжицу с белевшей вкладкой размером в тетрадный лист, остановился и покачивался на худых длинных ногах. Северьянов, не дав ему опомниться, потащил к телеге:
— Куда путь держишь?
— В город.
— А это что у тебя?
— Паспорт настоящий по месту жительства. Вот, наконец, соизволил выдать господин Овсов. Твой отобрал.
— А в паспорте что? — указал на вкладку Северьянов.
— Заявление Артемовой жены. Иду лесу ей на подрубку хаты хлопотать. Муж голову сложил за Советскую власть, а жену и детей хата скоро задавит.
— А Овсов что?
— Говорит, на строевой лес надо в уездном отделе разрешение получать.
Северьянов усадил Федора в телегу рядом с собой:
— Гони, Семен Матвеевич, Гнедого, сколько духу хватит! — и самому себе с горькой злобой об Овсове: «Убаюкал левоэсеровский оборотень товарищей в Корытне своим умным и нахальным языком. Поверили и поставили волка в овечьей шкуре овец пасти. Богачам разрешает вырубать лес на пятистенки, а этого бедняка за восьмью бревнами гонит в уездный земельный отдел… Завтра же добьюсь в у коме, чтобы Вордака послали проверить твои художества!» И вслух — Федор Игнатьевич, почему ты ко мне не обратился?
— Не по месту жительства.
— Тьфу ты, господи! Далось тебе это местожительство! Ах да, прости, брат! Забыл…
Под стук колес и шорох сбруи Северьянов тихо додумывал: «В партию, чего доброго, примут, и будет он умно и нахально танцевать на фразе, продавать нас и предавать кулачью, ссорить крестьян с рабочими и Советской властью!»
