В улице, отделявшей Девичье поле от здания бывшего общежития курсисток-бестужевок, курили артиллеристы недавно сформированного артполка. Командиры батарей и взводов, окруженные красноармейцами, говорили о разном, но больше всего оживленно обсуждали последние успехи и неудачи молодой Красной Армии на еще хорошо не определившихся фронтах гражданской войны. Среди них участники съезда-курсов учителей-интернационалистов: Северьянов и его друзья — Ковригин, Борисов, Наковальнин. Их встретил Коробов, только что покинувший общежитие, в котором теперь жил. Коробов не переставал мельком с усмешкой посматривать на северьяновскую фуражку с синим косторовым верхом и черным бархатным околышем.
— Степан, ты в этой фуражке смотрел на себя в зеркало? — сказал он наконец.
— Смотрел в трюмо, что в читальном зале общежития, и знаю, что ты хочешь сказать. Не идет она к солдатской гимнастерке и штанам… Так я же ее больше в руках ношу. — Северьянов снял фуражку и тряхнул своей смолевой шевелюрой. — Но, понимаешь, в нашем уездном городе есть портной Щалкинд. Еще прошлой зимой заказал я ему костюм. Задаток он, мошенник, получил. До самой весны тянул, потом объявил, что у него все конфисковали.
— Ну а задаток?
— Черт с ним: у него там целый кагал голопузых.
— Ишь ты какой добрый, а в споре с Шанодиным, того и гляди, начнешь убеждать руками.
— Шанодин — контра в шкуре левого эсера. Ему сейчас либо лаять собакой, либо выть шакалом. Таких саботажников расстреливать, а не убеждать надо.
Коробов вдумчиво осмотрел Северьянова:
— Небось и Марусю Токареву к стенке поставишь? Она ведь злей Шанодина, режется с тобой, кровожадный Марат.
— Она баба.
— Ты откуда знаешь?
— Ну, девка, черт с ней, и, как вся их бабья порода, больше чувствует, чем рассуждает. Сегодня утром в аудитории она отхлестала своего друга Шанодина моими же аргументами, против которых вчера вечером в общежитии воевала со мной до тех пор, пока не растеряла все свои и не выбежала из комнаты.
— Ты, Степан, известный грубиян, — заметил с затаенной иронической ухмылкой Наковальнин, — и не диво, что она от тебя каждый раз удирает, а вот почему от меня?.. Может быть, потому, что я с тобой в одной комнате?
— Достаточно, Костя, одного твоего носа, чтобы Маруся пустилась в бегство.
Северьянов вдруг остановился:
— Смотрите, это же Ленин!
— Ленин, — подтвердил негромко Коробов.
Ленин, Лепешинский и Надежда Константиновна Крупская, руководившая съездом-курсами, переходили улицу. Ленин решительно отделился от своих спутников и зашагал прямо к артиллеристам. Разговаривая с артиллеристами о их нуждах, Ленин увидел Коробова.
Стараясь что-то вспомнить, Владимир Ильич медленно выговорил:
— Ваша фамилия…
— Коробов, товарищ Ленин, — ответил тот.
— А разве вы не в армии?
— Кадеты и эсеры, Владимир Ильич, меня демобилизовали сразу же после моей последней встречи с вами, в июне месяце прошлого года.
Ленин записал что-то в свой маленький блокнот, который он достал из наружного бокового кармана.
— Кадеты и эсеры вас демобилизовали, а мы мобилизуем.
Коробов опешил от такого неожиданного решения его судьбы и ничего не сказал в ответ.
Северьянов, не спуская глаз с Ленина, с каким-то отчаянным изумлением думал: «В том же костюме и в той же своей рыжей рогожной кепке, в которой я видел его год назад в Петрограде, на крестьянском съезде…»
Ленин, Лепешинский и Надежда Константиновна покинули артиллеристов и по боковой дорожке Девичьего поля пошли к зданию бывшей Бестужевки.
Друзья шли с ними.
— Владимир Ильич, — сказал Коробов, — позвольте мне добыть до конца на съезде-курсах: какие замечательные лекции нам читают! Мне они как свежий воздух после казармы!
— Хорошо, продолжайте слушать лекции, — сказал Ленин, — но не забывайте, что вы большевик, хорошо знающий артиллерийское дело. Я великолепно помню, как во дворце Кшесинской вы заставили замолчать казачишку-офицера. Доказали ему, что у Советов будет своя артиллерия и свои квалифицированные артиллерийские командиры.
Ленин заговорил о чем-то своем с Лепешинским. Друзья понемножку и осторожно отставали и, наконец, свернули с парковой дорожки на улицу.
Северьянов и его товарищи видели, как Владимир Ильич, освеженный прогулкой, довольный и бодрый, раньше, чем успел это сделать Лепешинский, открыл парадную дверь в здание и, пропустив Надежду Константиновну, бросил с задорной улыбкой нескладному своему спутнику:
— Плохой вы кавалер, Пантелеймон Николаевич!
Лепешинский что-то проговорил в ответ, поправляя большими, морщинистыми пальцами свой длинный черный галстук, и только.
С первых дней Октябрьской революции часть интеллигенции России оказалась противником Советской власти. Под влиянием возвратившихся с фронтов империалистической войны учителей к лету 1918 года в ее среде началось брожение. Надо было помочь интеллигенции разобраться во всем. Такая задача и была поставлена перед Всероссийским съездом-курсами левого учительства, или, как их тогда называли, учителей-интернационалистов.
Съезд-курсы продолжался весь июнь — июль 1918 года.
Пятого июня Ленин выступил на этом съезде-курсах.
