— Руденко, говори, шо там у тебе?
— Твой отряд окружен! Караулку на большаке я сдал большевикам. К большевикам присоединились железнодорожники. Против подлюги Дракона весь гарнизон поднялся. Складывай зараз оружие!
— То правда?
— У большевиков сказано — завязано! Говорю, зараз давай команду складать оружие! А потом каждый текай на все четыре стороны.
Северьянову раздумье Сытнюка показалось вечностью. Ковригин кусал губы, и быстрые глаза его блестели в темноте кошачьими огоньками. И за стеной у белых, и в цепи красных — могильная тишина. Наконец Сытнюк объявил:
— Сдаемся!.. Федосеев! Ружья складать у ворот справа и слева. Отчиняй зараз!
Отряд Сытнюка сложил оружие.
Утром весь гарнизон дал присягу на верность Советской власти. К 11 часам на железнодорожных путях были убраны завалы. Железнодорожные рабочие сами привели в Совет дочь местного священника и трех офицеров — штаб восстания, вернее, послушный придаток к диктатору Драко-Дракону, исчезнувшему сразу же после военного совещания мятежников.
В три часа этого же дня в здании мужской классической гимназии собрались все городские учителя решать вопрос: признавать или не признавать Советскую власть? Уездный комитет большевиков, узнав о собрании, послал своих представителей: Северьянова, Ковригина, Дашу и бывшую слушательницу Бестужевских курсов Хлебникову.
Тон собранию задавали вожаки городского учительства, лидеры кадетской партии — Иволгин, Миронченко, Барсов и Дьяконов. Вместе с ними в президиуме сидели Гедеонов и Баринов. Салынский после организованной им демонстрации в поддержку Учредительного собрания, превратившейся в еврейский погром, а затем в мятеж, куда-то скрылся. Говорили, что сбежал в Калугу. Вел собрание Дьяконов.
Собравшиеся с верноподданническим умилением слушали спокойную, рассудительную речь Миронченко, рослого, носатого, с плотно приглаженными маслянистыми темными волосами, жирными складками на лбу и чисто выбритым костистым подбородком. Оратор умно и зло высмеивал большевиков, поблескивая белоснежными манжетами с изумрудными огоньками запонок. Красными длинными ладонями он уверенно дирижировал молчаливым оркестром чувств и мыслей городского учительства.
— Мы должны решительно потребовать от большевиков вновь созвать депутатов незаконно распущенного ими Учредительного собрания и передать ему всю полноту власти! Что же касается, господа, совдепов, то я вношу предложение: не признавать этой самозванной власти и не подчиняться ей! Я кончил.
— Ишь ты, какой храбрый! — не утерпела Даша и с ненавистью уставила на оратора глаза, повлажневшие от обиды. В полушубке, в солдатской серой папахе, опираясь на костыль, она казалась каким-то инородным телом среди этих мундиров с ясными гербовыми пуговицами и костюмов с крахмальными воротничками и манжетами. Миронченко с учтивым презрением поклонился ей:
— Простите! Кому я обязан столь лестной для меня характеристикой?
— Я сельская учительница.
— Но тут, к сожалению, собрание городских учителей. — Гром аплодисментов потряс воздух, пропитанный табачным дымом.
— Вы хотите сказать, — не сдавалась Даша, — что мне здесь делать нечего?!. — Она громко стукнула костылем и сделала несколько шагов вперед. — Попробуйте меня прогнать!
— Вас никто не собирался прогонять! — растягивая каждое слово, мягко выговорил Дьяконов, осторожно поглаживая как всегда взлохмаченную реденькую свою шевелюру. Он мгновенье насмешливо оглядывал Дашу из-под стекол пенсне, что заставляло его высоко задирать голову на тонкой цыплячьей шее. — Вам намекнули, что вы на данном собрании гость. Мнение ваше, если пожелает данное собрание, мы можем выслушать, и только.
— Несчастный вы кадетишка! — выдавила с болью Даша и, постукивая костылем, вернулась на свое место.
— Чего ты расхрабрилась? — шепотом обратился к ней Ковригин. — Не знаешь Дьяконова? Он ведь всегда носом окуней ловит.
— Ненавижу я их всех! А Хлебникова, вон, говорит, что надо буржуазную интеллигенцию перевоспитывать. Перевоспитаешь их!
— Банить их надо! — нагибаясь к Даше, сказал тихо Северьянов. — Миронченко сейчас агитировать за Советскую власть, что по лесу с бороной ездить.
Северьянов по-братски относился к Дарье Михайловне Шимохиной, теперь Ковригиной. Даша была дочь старшего мастера Обуховского завода, кончила женскую гимназию на Васильевском острове. В августе голодного 1916 года приехала на родину своего отца и сразу же получила назначение в Высокоборскую двухкомплектную земскую школу на место призванного в армию учителя, полюбила школьную работу и решила, что для нее лучшего дела нет на целом свете.
На трибуне покачивался из стороны в сторону Баринов; говорил, будто воз тяжелый вез. Со спокойной убежденностью, плавно водил в воздухе рукой, сжимал и разжимал кулак, ровно гречиху сеял:
