— В заключение вот что я скажу, братцы. Когда крестьяне и рабочие по команде большевиков собирались прыгать через канаву, мы их предупреждали: не прыгайте, канава широкая, лучше давайте мост через нее перекинем. А теперь, когда народ все-таки прыгнул и летит над бездной, мы не имеем права хватать его за ноги. Такой наш поступок история зачтет нам как величайшее преступление! — Произнеся эти слова, он с каким-то страшным напряжением не только в голосе, но всего своего тела, поднял высоко кулак, тряхнул им у себя над головой и опустил не быстро и не сильно на стол. — Я категорически возражаю против предложения Миронченко.
— Не народ прыгнул, — пропел фальцетом Дьяконов, — а кучка солдат, сбитых с толку!
— А я, граждане, — Баринов боданул воздух головой и поддал плечом, — со всей ответственностью сейчас заявляю, что не кучка солдат, а народ взял власть в свои руки. Кучка вон пыталась посадить нам на шею какого-то Дракона, черта лысого, да и трех дней не процарствовал этот змей-горыныч. Народ грязной метлой вымел его из нашего города, как и негодяя Салынского, который карательные отряды посылал на крестьян!
Баринов тихо сел при молчаливом неодобрении. Дьяконов повел по залу очкастое, вытянувшееся лицо. Медленно закрывая и открывая бледные веки, он напоминал сейчас какую-то умирающую болотную птицу.
— Господа, все ораторы высказались, прошу вносить предложения по существу обсуждаемого вопроса!
В зале начали переглядываться. Дьяконов выжидал стоя:
— Желающих выступать, очевидно, нет? Есть одно предложение Мартына Сергеевича Миронченко, вы все его слышали.
— Разрешите! — попросил Баринов и натужно встал. — Я предлагаю признать Советскую власть законной властью и оказывать ей всяческое содействие в развитии народного образования!
Зал задвигался, зашушукал. Два-три несмелых протеста с оглядкой. Дьяконов поклонился равновеликой Миронченко уездной знаменитости — математику Иволгину:
— Александр Владимирович, вашу речь, достойную всероссийской трибуны, — Дьяконов снял даже пенсне, — мы все слушали с величайшим волнением. Но вы не внесли конкретного предложения, как это сделал Мартын Сергеевич. Просим вас высказаться по поводу его предложения!
Иволгин, белобрысый, с белыми изящными усиками, завитыми в тонкие колечки, с видом хорошо знающего, кому какие и когда усы больше к лицу, медленно встал, повел плечами, вздохнул, поправил легким касанием тонких пальцев изумительной белизны накрахмаленные манжеты.
— Господа! Представьте себе на одну минуту такую картину: перед нами сейчас открывается дверь, в зал вваливаются разъяренные медведи. Мы с вами, все безоружны. Как мы в данном случае должны вести себя?
— Пасть ниц! — выкрикнул кто-то из зала. — Лежащих звери не трогают.
— Это я и хочу предложить.
В зале веселое движение, нетерпеливое шушуканье, облегченные вздохи, возгласы и вдруг Дашин голос:
— Трусы несчастные!
Всегда спокойно самоуверенный Иволгин почувствовал, что хватил через край.
— Где сила — там и бог, — улыбнулся он, кланяясь Даше, — а где бог — там и правда! — И, вполне довольный собою, поглядел в потолок. — С юридической и принципиальной, так сказать, точки зрения прав Мартын Сергеевич, но с практической точки зрения я буду голосовать за предложение товарища Баринова.
— Есть, господа, два предложения! — объявил, морщась, Дьяконов.
— Господа! — поднимаясь, перебил его Гедеонов. — По вопросу о том, как мы должны относиться к Советской власти, нам свыше нет еще никаких указаний. Поэтому я предлагаю до получения разъяснений от Всероссийского учительского союза вопрос о признании Советской власти оставить открытым.
— Браво! Гениально, Матвей Тимофеевич! — с утробной радостью закричали сразу в нескольких местах. — Ставьте на голосование! Все, как один, поддержим.
Подавляющим большинством было принято предложение Гедеонова. Гедеонову жали руки. Он весело смеялся, закидывая назад голову и напоминая петуха-победителя, когда тот пьет воду из лужи после удачного поединка.
Утром следующего дня Северьянов записал карандашом в своей маленькой памятной книжке: «Не всякий честный человек способен на горло наступать подлости. Но он ее никогда не забывает. Подлость глубоко ранит честную душу…»
