В банные дни пустокопаньцы, по древнему русскому обычаю, после горячих березовых веников пили, как чай, только без сахара, душистый розовый отвар сухих стеблей малины, приготовленный в глиняных, политых изнутри махотках. Закусывали отвар хлебом, круто посоленным прозрачной, как слеза, крупнозернистой солью. Пот лился ручьями. Пустокопаньцы обтирались длинными с красными петушками полотенцами, потом сходились к кому-нибудь на вечерние беседы. Старики рассказывали были и небылицы из далекого, пожилые вспоминали прожитое. Молодежь слушала. Пели старинные песни. Хозяин, у которого собиралась беседа, иногда обходил гостей с бутылью самогона и миской соленых огурцов. Северьянов любил эти банные «клубные» вечера. На них формировалось общественное сознание пустокопаньцев. Где бы его ни задержали дела, в такие дни он обязательно являлся вовремя и проводил на этих вечерах беседы, читки газет или революционной литературы.
Сегодня послебанная вечерняя беседа проходила у Семена Матвеевича. Хозяин сидел перед открытой дверцей топившейся печки, окрещенной в те дни бранным именем «буржуйка». Пламя ярко горевших сухих березовых дров щедро осыпало червонным золотом серые валенки, синие порты и чистую посконную длинную рубаху Семена Матвеевича, подпоясанную узким ремешком, на котором вместо ключей висел кусочек изогнутой медной проволоки.
— Коля! — обратился старик к Слепогину, будущему своему зятю, — сыграй-ка мою любимую!
Слепогин хмыкнул в потемках с каким-то особым удовольствием и, подмигнув Аленке, сидевшей с ним рядом, ударил по струнам, настроенным на гитарный лад специально для исполнения грустных протяжных песен.
За окном синий морозный вечер. Старики вспоминали вёсны своей молодости, своих лебедушек с лебедятами, со малыми со дитятами, тогда полных счастья, готовности выносить любые удары судьбы, с упругим молодым смехом. У большинства певцов лебедушки спали вечным сном под бугорками земли, заросшими луговицей и душистым мелким чабрецом. Молодежь прониклась глубоким сочувствием к давно прошедшей молодости, и певцы под конец песни забыли разницу лет. Глубокий проникновенный мотив поднял у каждого все самое лучшее со дна души. Люди стали ближе и понятнее друг другу. После песни на несколько минут воцарилось тихое раздумье. Семен Матвеевич медленно щурил свой правый глаз, а левый расширял до зловещей круглоты.
— Да! Могло быть и хуже, — вспомнил он что-то. — Бывало, у нас весной каждый хозяин опахивал свой двор сохою на жене, а бабы голые опахивали на себе всю деревню, чтоб горе горькое, которое по свету шляется, на нас не набрело.
— Семен Матвеевич! — наклонился к нему из темноты с лицом заговорщика Ромась. — Расскажи, как ты учителя в плен белякам сдал?
— Сдал?! — выпрямился старик. — Хотя… ты прав. Как есть сдал. А ведь у меня на груди тогда на бечевке мешочек с землей из семи могил висел.
— С такой святой силой и побоялся! — упрекнул приятеля лесник, сидевший в темном углу на колодке, в которую был вставлен светец со свежей, но не зажженной лучиной.
— Усумнился! — признался с горечью Семен Матвеевич. — Хоть хитрость — мать всех трусов, но решил и я к ней прибегнуть.
— И про землю с семи могил забыл?
