— Не один раз на нашу землю, — пояснил как бы самому себе Семен Матвеевич, — приходили гости незваные, да уходили всегда драные.
— Вот это верно! — Северьянов развернул другую газету: — «Мирные переговоры с немцами в Бресте продолжаются. В германском флоте матросы подняли бунт… В Вене рабочие объявили всеобщую стачку. Австрийцы согласились на мир…»
— Этим мы в Карпатах ребра пересчитали!
— Немцам тоже приперло, — заметил Кузьма. — Говорят, они уже хлеб из опилок жрут.
— Почему с эсерами до сих пор чокаемся? — вытянул перед собой ногу Ромась, доставая кисет с табаком. — Против Гучкова, подлюги, не выступали, а против нас подняли бунт.
— Разве мы с ними всегда и везде чокаемся? — возразил Северьянов. — Там, где они поднимают бунт и лезут на нас с оружием… ты ведь хорошо знаешь, как мы с ними поступали!..
Семен Матвеевич взял за гриф балалайку, которую Коля поставил на пол, повертел в кровавых бликах догоравших в буржуйке углей и передал Коле:
— Сыграй теперь любимую Степана Дементьевича.
Коля проверил настрой балалайки. Струны тихо-тихо запели в его руках:
Кузьма Анохов, не обладавший слухом, шевелил губами, шептал слова песни. Глаза его заметно повлажнели, помолодели. Пелось и думалось ведь о верном друге пахаря, который помог русскому человеку сбросить двухвековое иго чужеземцев. Кузьме вспомнилось, как он, еще холостой парень, в первый раз ушел из дому с артелью плотников рубить богатым мужикам пятистенки, которые те по весне продавали с большим барышом в безлесые деревни и села, и как он все заработанные деньги ухлопал на покупку первого коня. Потом ему пришли на память хороводы; среди пестрого весеннего цветения новеньких сарафанов он выбрал свою сердитую и смелую подругу жизни.
А Семен Матвеевич вспомнил, как он работал на сахарном заводе под Киевом, вишневый садочек, в розовой пене которого утопала беленькая хатка, где жила с матерью-бобылкой его черноглазая, тихая Маруська. Кончили песню. Он плотно сжал ноги в коленях и словно пожаловался кому-то:
— Спокинула!.. Теперь я крайний.
— Поживешь еще! — искренне посочувствовал ему Ромась.
— Как у тебя тут со сдачей излишков? — неожиданно для всех обратился Северьянов к Ромасю.
— Согласно списку, — ответил Ромась, — который утвердили на сходе, в Пустой Копани все свезли хлеб в волостную гамазею, кроме Алексея Маркова. — Ромась сощурил глаза, ему хотелось добавить «твоего будущего тестя». Северьянов понял ход мысли своего друга.
— Семен Матвеевич, поговори с братом, по-родственному и как председатель комитета бедноты.
— У меня с ним разговор будет короткий. Всю жизнь богомол, шилом горох хлебает, да и то отряхивает! Завтра чуть свет запрягу Гнедка, сам подъеду к его амбару. Аришке прикажу ключи вынести. Насыплем и свезу. Это вернее смерти!
— А у тебя, Коля, в Сороколетове как дела?
— Мы с Шинглой вчера помогли двоим. Остальные сами свезли.
— В Высоком Борку, — упредил вопрос Кузьма, — только один брат Вордака поломался малость, обругал Ефима Михайловича матом, но коня запряг и свез три мешка.
— В Пожари и Березках, — сообщил Северьянов, — десять пудов сверх задания свезли.
— Березковская учительница, — улыбнулся Ромась, — пришла, говорят, к Климу Привалову, который ее напоил на свадьбе, и заявила, что не уйдет от него, пока он хлеб в гамазею не свезет. Села в красный угол и сидит. Клим долго чесался, а все-таки велел сыну запрягать коня.
— Боевая, — заметил Кузьма, — с такой не пропадешь!
— Девка с норовом, — набивая трубку, добавил Семен Матвеевич, — жаль, что богомолка! — И стал выбирать в буржуйке уголек для запала трубки.
Время ушло далеко за полночь. Старики, кряхтя и вздыхая, стали нехотя расходиться. Ромась и Кузьма ушли последними. Прощаясь, Ромась сказал Северьянову:
— Поставим на сегодняшнюю ночь ребят под ружье! Маркел явится к нам в гости. Я его ухватку знаю.
Семен Матвеевич, не выпуская изо рта трубки, быстро надел полушубок:
— Иду к Ляксею. Долго не задержусь. Ты, Степан Дементьевич, подожди тут результату.
Северьянову после нескольких бессонных ночей, проведенных в погоне за бандой Князя Серебряного, захотелось лечь на полу и прикорнуть часок-другой. Но, проводив друга, он, чтобы разогнать сонливость, стал ходить по избе, поскрипывая половицами. Мысли его перебегали от Маркела Орлова к Гаевской и — опять к Маркелу, к реквизиции излишков хлеба у зажиточных крестьян и кулаков.
— Что расходился? — услышал он вдруг сердитый голос Аленки, о существовании которой совсем было забыл. Аленка быстро соскользнула с полатей и зажгла в светце лучину. — Зачем Аришку обижаешь?
— Чем?
На него в упор смотрели готовые загореться огнем отцовского бешенства глаза Аленки:
— Спал с ней, а теперь отталкиваешь?!
— Не спал, Аленка! Это Маркеловы дружки болтают.
— У нас все девушки с парнями сами ложатся спать. Поспал — женись!
— А у нас, Аленка, с парнями спать ложатся только гулящие девки. Не люблю я ее, Аленка!
