Девушка вздрогнула. В окно с улицы кто-то тихо стукнул; послышался голос Ариши:
— Учитель! В школу этой ночью недобрые гости придут.
— Легка на помине! — у Аленки задрожали губы. — Весь вечер сегодня, дура, ходила, будто вчерашнего дня искала.
Мчались низкие прозрачные облака. Зеленоватый свет луны стлался на заснеженные поля, на дорогу, на темные силуэты хат проплывавшей слева деревеньки и на черный лес справа, похожий на мощную рать в молчаливом ночном походе на запад, где вчера весь день гремели залпы орудий. Кулаки с часу на час ждали немцев.
Северьянов перебирал в памяти фронтовиков-однополчан. Вспомнился командир эскадрона князь Кугушев, самый отчаянный в их Кульневском полку офицер-забулдыга, впоследствии разжалованный в рядовые за выступление на офицерском собрании против придворной немецкой партии, возглавляемой царицей. Прозвучали строки стихотворения, которое Кугушев часто бормотал себе под нос, покачиваясь в седле:
Северьянов даже продекламировал эти строки вслух. Гаевская, сидевшая рядом с ним, поморщилась, прикусила губы, но ничем не отозвалась на его выходку. Потом она приложила лицо к заиндевевшей муфте и, улыбаясь, жадно внюхивалась в пахнувшие йодом пушистые ворсинки. Сидя в головах саней, Семен Матвеевич дымил носогрейкой и неодобрительно смотрел на своего приятеля. Он был недоволен Северьяновым за то, что тот не поддержал его против Силантия, который предложил и настоял, чтобы не на Гнедке, а на Силантьевом рысистом жеребце поехал учитель в Литвиновку на вечеринку с березковской учительницей. Северьянов не замечал этого нерасположения к нему. Он был сейчас в каком-то особом угаре. Ему захотелось даже блеснуть знанием поэзии, которую, кстати сказать, знал он плохо, но стихи писал. Из процитированного им стихотворения он не знал больше ни одной строчки. Да и вообще знал не больше десятка коротких стихотворений, запомнившихся ему в начальной школе.
— Это вы сами сочинили? — спросила насмешливо Гаевская, оглядываясь на бежавшие за ними две подводы.
— Вам не нравится?
— Кому может зюзя нравиться?
— А Пушкину вот нравится! — с оттенком снисходительной иронии выговорил Северьянов. — Это из стихотворения…
— Прочтите дальше!
— Зачем, раз вам не нравится…
— А мне кажется, вы больше ни одной строчки не помните из этого стихотворения, — мстила за что-то Гаевская. Северьянов с жгучей болью проглотил горькую пилюлю и стал вслушиваться в перестук лошадиных копыт позади.
Следом за ними Ромась на куракинском рысаке вез Ковригина с женой, а дальше, позади, в щегольском поповском возке сидели Нил и новый учитель, демобилизованный офицер, назначенный в Красноборскую школу на место Анатолия Орлова, сбежавшего в банду Князя Серебряного. Лошадью в поповском возке управлял Володя.
— Что вы молчите? — обратилась Гаевская к Северьянову.
— Боюсь, что покажется скучной моя философия.
— Что касается меня, — возразила Гаевская, — я очень люблю иногда поразмыслить. Вот, например, сейчас вспомнилась мне гоголевская тройка, и я подумала: ведь ни об одном предмете не сложено столько песен, как о тройке. И житейскую обиходную речь тройка обогатила: одни только «пристяжная», «пристяжной» чего стоят. А «коренник»? Мысленно взглянешь на море людское: сколько там коренников, сколько пристяжных! Коренники — тянут вовсю, а пристяжные — за этими гляди да гляди, потому что среди них чаще всего опускаются до такого умственного уровня, при котором жизнь познают только нюхом.
Северьянов ответил выжидательным молчанием. После неловкой паузы Гаевская продолжала:
— Степан Дементьевич, сила большевиков видна пока только в разрушении. А для этого ведь, кроме озлобления да жестокости, ничего не требуется. Вас я, правда, не считаю жестоким, хотя вы и неверующий…
— Большевики — самые гуманные на свете люди, — возразил Северьянов с горячей готовностью чем угодно доказать это, — большевики ведут борьбу не за то, чтобы самим сесть раньше всех и поближе к вкусному и жирному пирогу, испеченному руками тружеников, а за то, чтобы все труженики хорошие пироги ели. А вот ваши верующие в бога помещики, капиталисты и их прихлебатели воюют за то, чтоб сохранить свое место у жирного пирога, который они никогда не пекли и печь не умеют.
Возбужденный высказанной мыслью, Северьянов оглядел заснеженные поля с неистребимым жизнелюбием здорового человека, ненавидящего застой и рутину. С особой резкостью заговорил, о том, что богатые и чиновные возвысили себя над простыми людьми и обдирают их, утешая небесным раем и низводя на степень рабочего скота. Он сказал, что считает своим священным долгом непримиримо драться с сидящими на плечах народа дармоедами вроде Куракиных, Кочуриных, Орловых и иже с ними, которые утвердили, как закон жизни, грабительство, ложь, лень, двоедушие, чванство, холуизм и тому подобное…
— Вы верите, — спросила Гаевская, — что в том обществе, о котором вы мечтаете, общественный пирог будут делить честно?
