Что дальше? Я с самого начала задавался этим вопросом. Что делать стегнут? Чтобы эвакуировать отсюда многотонного «Малыша», хорошо бы иметь в распоряжении военно-транспортный самолёт. Подлетели, подцепили, подняли в воздух и унесли. Быстро и эффективно. Но увы, до первых образцов такой техники ещё несколько лет, и хотя наш изобретатель Сикорский давно живёт и работает в США, в вертолёты там поверят не сразу. Что тогда сделать? Закопать и замаскировать? На своей земле ещё куда ни шло, на советской – никогда.
Выходит, у них один вариант: разобрать бомбу на части и вытащить самое секретное, остальное уничтожить. Десантникам в этом случае наверняка дали подробные инструкции, что делать. Вероятно, среди них есть парочка натасканных инженеров. Они не лезут в бой, держатся в тылу – слишком ценные, чтобы ими рисковать. Знают ли они про то, что радиация погубит их здоровье? Возможно, а скорее всего их используют в тёмную. Меньше знаешь – крепче спишь и ручонками трясти не станешь, откручивая гайки и выворачивая винты, чтобы вытащить начинку «Малыша».
Обо всём этом я успел подумать, прежде чем не сорвался американский план. Сделал это наш охотник – шлёпнул первого десантника, чья голова неосмотрительно высунулась из-за укрытия. Остальные тут же открыли огонь, сочтя это нашей атакой, а вскоре рванули в атаку сразу с двух направлений. Увы, но момент внезапности был ими потерян. Мы воспользовались пулемётами, и над тайгой басовито зарокотало:
– Бу-бу-бу-бу… – это оба «Браунинга» принялись выплёвывать в наступающих пули калибра 12,7 мм со скоростью 750-850 выстрелов в минуту. Остальные, и я в том числе, добавили из автоматов. Нам казалось, что лавина огня заставит американцев отступить. Но они упрямо пёрли вперёд, не обращая внимания на потери. Видимо, решили, что времени возиться с нами больше нет, один решительный бросок, и всё будет кончено.
Десантники наконец-то смогли проявить себя. Они умело использовали складки местности, деревья и кусты в качестве укрытий. Мы швырнули в них несколько гранат, ещё три взрыва раздались на склоне высотки, – судя по всему, сработали установленные по моему предложению растяжки, – но наступающих это не слишком остановило. Нам приходилось всё чаще менять позиции, чтобы не оказаться под прицельным огнём. Но безопасных мест становилось меньше. Минут через десять после начала боя я услышал, как рядом кто-то застонал.
Рванул туда, низко пригибаясь. За спиной в обшивку самолёта вонзилось несколько пуль.
– Do not shoot at the plane! (По самолёту не стрелять!) – прозвучал зычный голос.
Я завернул за угол и наткнулся на Андрея Суркова. Он сидел на дне окопа и тяжело дышал, закрыв левой ладонью место на правой стороне груди. Из губ сапёра сочилась, пузырясь, кровь. Мне сразу стало понятно: не жилец наш сапёр – пуля пробила лёгкое. Если бы до госпиталя было ещё хоть полчаса, медики спасли бы. Но в этих условиях…
Сурков посмотрел на меня, горько усмехнулся.
– Такая вот… незадача, – потом закрыл глаза и бессильно опустил голову на грудь. Я знавал тех, кто даже с таким ранением мог продержаться несколько часов. Но человеческий организм – загадка природы. Кому шесть пуль в тело влепи, а он, словно кошка с девятью жизнями, вытянет. Другому…
– Твою ж мать! – выругался я в бессильной злобе. Занял место сапёра в стрелковой ячейке и дал несколько очередей в сторону наступающих. Двое подобрались слишком близко и рухнули на землю, остальные перевели огонь на меня, пришлось ретироваться.
Сменил позицию, а после так и начал бегать: от своего места туда, где раньше обстреливался Сурков и обратно. Только и шептал в запале, как Чапаев, переплывая реку Урал: «Врёшь! Не возьмёшь!» Не хотелось, правда, думать о том, что герой Гражданской войны так и сгинул в ледяных водах, раненый.
Вскоре американцы дрогнули. Прозвучала команда «Let's move away!» («Отходим!»), и они принялись пятиться назад. Мы прекратили огонь. Патронов осталось совсем немного. Ещё одну атаку отбили, а дальше?
Минут через двадцать в окоп ввалился Добролюбов. Я бросился к нему:
– Серёга, живой?! Не ранен? А Микита где?
Опер отдышался и отрицательно помотал головой.
– Я нормально. Сташкевич всё. Нас гранатами забросали. Пулемёт разбило, пришлось бросить. Как они отошли, я сразу сюда.
– А рация? С нашими связались?
– Да. Сказали: через четыре часа будут.
– Сколько?! – изумился я и снова позволил себе длинную матерную тираду. – Мы же столько не продержимся.
Командир хмуро посмотрел на меня. Я огляделся. Около него рации не оказалось. Угадав, что ищу, опер вздохнул:
– Рацию тоже. Вместе с Микитой.
Я устало опустился рядом с Добролюбовым. Подошёл Остап Черненко. Лицо грязное, закопчённое. Снял флягу с пояса, открутил крышку и жадно отпил воды. Обросший чёрной щетиной кадык двинулся вверх-вниз несколько раз.
– Патронов ещё много, я ствол поменял, – доложил он.
Командир кивнул.
Мы остались вчетвером. Если Бадма жив, конечно.
