Стоило о нём подумать, как охотник, сообразно своей привычке, появился из ниоткуда. Мы заметили у него свежую повязку на бедре левой ноги. Жигжитов был бледен. Видно, что потерял много крови. Крепко его зацепило, но как он привык не сдаваться в тайге, испытывая трудности, так и теперь – терпел, виду не подавал, что больно. Тяжело опустился рядом, поморщившись.
– Что делать будем? – спросил Добролюбов, ни к кому конкретно не обращаясь. В такой ситуации важно коллективное мнение, персональные решения принимать поздно.
Все молчали. Мне, учитывая весь военный опыт, было понятно: следующая американская атака на место крушения В-29 Enola Gay окажется успешной. Четверо против… сколько их там осталось? Порядка тридцати? Около взвода примерно, значит. У нас нет шансов. Тут к Вольфу Григорьевичу Мессингу не ходи, и так всё понятно. Группа четыре трупа. Но я вдруг ощутил, как изнутри растёт сопротивление.
Погодите-ка, силы небесные или кто придумал, чтобы я здесь оказался. Какого, собственно, лешего я должен сдаваться на милость американским победителям? Уж не меня ли всю жизнь тошнит, что «самая великая» нация (которая на самом деле ни хрена не нация, а сборище эмигрантов, устроивших геноцид местному населению) третье столетие кошмарит всю планету? Не я ли с самого детстве слышал про агрессивную американскую военщину, а когда мне стукнуло почти полтинник, стал слушать это снова из всех щелей, от ТВ до интернета?!
– Вот что, товарищи, – сказал я решительно. – Оставайтесь здесь. Я пойду на охоту. Уничтожу этих тварей, сколько смогу. Вы держитесь до прихода наших. Постараюсь увести хотя бы большую часть пиндосов за собой.
– Кого? – удивился Остап.
– Ну, мы так называем американцев.
– Мы?
– Ну да, в батальоне. Есть у нас там один серб, вот он и придумал, – сочинил я на ходу.
– Пиндосы. Смешно, – оскалился Черненко.
«Эх, дружище, видел бы ты, что твои соплеменники станут думать о них в первой четверти ХХI века», – подумал я и погасил в себе эти мысли.
– Я запрещаю, – неожиданно сказал Добролюбов.
Я уставился на него изумлённо.
– Нам надо держаться вместе, – пояснил опер.
– Товарищ командир, можно вас на минуту? – попросил я.
Добролюбов нехотя поднялся, мы прошли в самолёт.
– Серёжа, а не забыл ли ты, друг, с кем разговариваешь? – твёрдым тоном напомнил ему.
– Не забыл, товарищ полковник, – ответил лейтенант. – Но думаю, вы совершаете большую ошибку. Вместе у нас больше шансов дождаться своих.
– Товарищ лейтенант, – я «включил» старшего по званию. – Полагаю, что вашего боевого опыта явно недостаточно, чтобы давать мне советы.
Добролюбов насупился обиженно.
– Серёга, – я дружески положил ему ладонь на плечо. – Поверь, так будет лучше. Пройдусь по их тылам, как корпус Доватора. Слышал о таком?
Опер кивнул.
– Короче. Держитесь тут. Когда станет совсем невмоготу, отступайте прямо к бомбе. Они побоятся туда стрелять.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что рванёт так, что в Америке стёкла задрожат, – соврал я. Опер поверил.
Мы вышли наружу. Бойцы посмотрели на нас вопросительно.
– Товарищ Оленин уходит в боевой поиск, – коротко пояснил Добролюбов. – Мы занимаем оборону.
Бойцы даже кивать не стали – приучены к дисциплине, да и начальству их одобрения не требуется. Я вернулся в фюзеляж самолёта, поменял повязки на своих ранах. Заодно обратил внимание, что заживают они слишком быстро. На удивление. С чего бы такая ускоренная регенерация? Мутировал, когда перемещался во времени и пространстве? Вместо кровавых ран теперь были только припухшие шрамы. Но повязки я всё равно оставил. Лишними не будут.
Прислушался к своему организму. Вот же! Должен был устать, как собака. Но чувствую себя отлично. Сил много, как в тридцать лет, ещё бы пожрать как следует, так можно и с Зиночкой в экстазе слиться… разика три, а то и побольше. Мотнул головой, отгоняя похотливые мысли. «Не о том ты думаешь, старшина Оленин!» – погрозил сам себе. Потом снарядил патронами магазины для ППС, проверил, на месте ли танто, а после вдруг решил взять с собой катану. Вот она, привязанная к вещмешку, моя неизменная спутница.
Я взял её в руки…
– Ваше благородие! – рядом прозвучал молодой голос, запыхавшийся.
Я повернул голову и тут же инстинктивно присел, услышав свист приближающегося снаряда. «Если слышишь, как летит, – не твой», – вспомнилась поговорка. Но та мина, которая меня угробила в лесопосадке, не дав дожить четверти XXI века, – я же запомнил, как она шуршала в воздухе, пока летела. Выходит, народная мудрость не такая уж и мудрая.
Невдалеке бухнул взрыв, до меня долетели комья земли, за тарабанили по фуражке и плечам, заставив крепко закрыть глаза и рот, ощущая носом едкий запах сгоревшего пороха. «Не наш, вражеский», – констатировал мозг. Когда земляной дождь окончился, я посмотрел вперёд. Напротив, в окопе, на корточках, повторяя мою позу, сидел молодой солдат. Весь сжался, бедолага, в маленький комочек. На нём белая, – вернее, была когда-то, – рубаха, чёрные штаны, сапоги, в руках винтовка, которую он прижал к себе, как мать родную.
