Литературный критик и биограф Быкова Игорь Дедков 28 сентября 1982 года записал в дневнике: «Повесть Быкова очень печальна; из того, на что надеялся народ, ничего не сбылось; червонец, сунутый Червяковым Степаниде, – косвенное признание беды и провала скоропалительного переустройства сельской жизни. Это самая горькая и самая прямая книга последних лет. Упомянутая прямота ничуть не преуменьшает ее художественной значительности и даже тонкости, что вроде несвойственно Быкову, предпочитавшему прежде “крупный штрих”».[211] А 31 октября того же года Дедков добавил: «Думаю, что проверкой этих новых тревог и опасений (насчет усиления цензуры, которое Дедков связывал с приходом Андропова на пост секретаря ЦК по идеологии. –
Опасения Дедкова были не напрасны, но все разрешилось достаточно удачно. 8 января 1983 года Быков сообщил ему, что «Знак беды» снят цензурой в «Дружбе народов» и «после читки “выше” передвинут на май».[213] И это притом что «Знак беды» к тому времени уже был напечатан на белорусском языке. Но повесть Быкова все же была опубликована на русском языке в «Дружбе народов» в марте – апреле 1983 года, а в 1984 году, уже после смерти Андропова и прихода к власти Черненко, вышла отдельным изданием в издательстве «Молодая гвардия». По словам Быкова, «цензоры, конечно, превосходно понимали, где был “знак беды”, и очень старались, чтоб этого не понял читатель. Чтобы все спрятать в строго засекреченных фондах, начисто вычеркнув из литературы. Но не в их власти было вычеркнуть это из жизни, ибо, как говорили древние греки, – даже боги не в силах переиначить прошлое».[214] И подчеркивал: «Должно быть, свой путь к свободе каждому суждено пройти отдельно. И, наверное, не только для человека, но и для страны индивидуализм – не самый худший путь. Может, не наилучший, но и не наихудший, – в основе коллективной свободы лежит свобода индивидуальная».[215]
Повесть «Знак беды» отвечала духу начавшейся перестройки и в 1986 году была удостоена самой престижной в СССР Ленинской премии. «Второе дно» повести не разглядели.
В начале 1985 года, еще до прихода к власти Михаила Горбачева, была опубликована написанная еще в 1981 году повесть московского писателя Юрия Полякова «ЧП районного масштаба» с резкой критикой положения дел в комсомоле, давно уже превратившемся в сугубо бюрократическую организацию. Эта повесть очень скоро стала восприниматься как одно из первых произведений «перестроечной» литературы, и в 1986 году Поляков получил за нее премию Ленинского комсомола. В том же году он опубликовал повесть «Работа над ошибками» – о неблагополучии дел в советской школе, а в 1987 году – написанную еще в 1980 году повесть «Сто дней до приказа» – о неуставных отношениях в Советской армии. В 1989 году появилась повесть Полякова «Апофегей», где в образе 1‐го секретаря Краснопролетарского райкома партии Михаила Петровича Бусыгина, прозванного БМП за неуступчивость и непреклонность, присутствовала пародия на бывшего 1‐го секретаря Московского горкома партии Бориса Ельцина, ставшего лидером демократической оппозиции. Сам писатель называл свои сатирические повести произведениями «гротескного реализма».[216]
В 1985 году была опубликована повесть одного из наиболее видных представителей «деревенской прозы» Валентина Распутина «Пожар». Писатель чувствовал неблагополучие жизни. Сюжет повести сводится к тому, что в леспромхозовском поселке загорелись склады, и жители поселка пытаются потушить пожар и спасти хранившиеся на складах товары. Эти трагические события представлены через жизнь одной супружеской пары, участвующей в тушении пожара. Пожар в более широком смысле символизирует непорядок в государстве и обществе. Это отражено в эпиграфе повести – цитате из народной песни: «Горит село, горит родное… / Горит вся родина моя».[217] Непорядку Распутин противопоставляет прежде всего семейные ценности. Вечером главный герой повести шофер Иван Петрович возвращается с работы домой, где его ждет заботливая жена Алена, приготовившая ужин. Но услышав крики: «Пожар! Склады горят!», Иван, не успев поесть, отправляется на борьбу с огнем. После «страшной ночи», когда тушили пожар, он возвращается домой, где уже топится печь и на скорую руку собрано на стол – Алена «и под бомбежкой не забыла бы обиходить дом».[218] Как отмечают Валерий Меринов и Ирина Карпенко, «вспыхнувший в поселке пожар – своеобразное наказание людям за грех беспамятства, безверия, пьянства»[219]. Падению нравов русской деревни, распаду русской семьи Распутин противопоставляет вечную сибирскую природу, описания которой присутствуют в повести. В финале Иван Петрович вопрошает: «Что ты есть, молчаливая наша земля, доколе молчишь ты? И разве молчишь ты?»[220]
