Она отнесла свою одежду в одну из кают. Воридиновскую. Чарли устало привалился к переборке и закрыл глаза. Ее соски – как ее губы: полные и зовущие. Воридин тоже непринужденно скинул одежду, но Чарли не раздевался – а вексвельтцы не сказали об этом ни слова. Ночь оказалась очень долгой. Ненадолго бремя Чарли превратилось в гнев, и это помогло. Старая сволочь, даже виски уже серебряные. Да он ей в отцы годится. Но долго гнев не продержался, и он сам себе улыбнулся. Вспомнил, как впервые побывал на горнолыжном курорте. Там были самые разные люди – молодые, старые, богатые, простые рабочие, квалифицированные специалисты; но чувствовалось отличие. Курорт по самой своей сути отсеивал чахлых, и сутулых задыхающихся стариканов, и отъевшихся сибаритов. Куда ни глянь, всюду ясные взгляды, прямые спины, кожа под косметикой морозца и веселья. Кто шел, тот не слонялся, а стремился. Кто сидел, тот радостно откидывался в заслуженной усталости. Такой была и аура Воридина: не из-за манеры держаться, здоровой кожи и ясного взгляда, хотя было у него и все это, а из-за тех же самых качеств – которыми он так и лучился. Такое трудно передать словами, но приятно испытать при встрече. Рано утром на второй день Воридин придвинулся к Чарли, когда они остались наедине в рубке, и спросил, не хочет ли он сегодня переспать с Тамбой. Чарли раскрыл рот, будто ему только что прижали к животу целую пригоршню колотого льда. А потом покраснел, пробормотал: «Если она, если она…» – и бешено побежали мысли, как бы ее спросить. Волноваться об этом не пришлось, потому что Воридин в ответ проревел: «Да она будет только рада!» Тамба выглянул в коридор и улыбнулась Чарли. «Большое спасибо», – сказала она. И теперь (после долгой ночи) его ждал самый длинный день в его жизни – но случилось все меньше чем через час: нежно, настойчиво, неторопливо. Потом он лежал с ней в таком абсолютном и нескончаемом изумлении, что она рассмеялась. Затопила его лицо своими черными волосами, а потом – поцелуями, а потом всего его – своей гибкой силой; в этот раз она была яростна и требовательна, пока он с криком не рухнул с самого пика удовольствия прямо и мгновенно в самый могучий сон, что знал в жизни. Минут через двадцать он открыл глаза и обнаружил, что окунулся в голубую красу – ее глаза так близко, что у них сплелись ресницы. Позже, за разговором в кают-компании, держа ее за обе руки, он повернулся и обнаружил, что в дверях стоит Воридин. В один шаг тот оказался рядом с ними и прижал обоих к себе. Никто не сказал ни слова. О чем тут было говорить?
