Волосы его были пострижены бобриком. Рыжие волосы на руках – Скрип явственно это различил – шевелились.
Абрек так и держал лежавшего на прицеле.
– Я снял его! – крикнул с улицы Худой. – Слышно меня? Человека в доме снял!
“Худой – красава, – подумал Скрип. – Осталось понять, кого он грохнул”.
– Лесник! – крикнул Скрип. – Смотришь окна?
– Смотрю! – ответил Лесник.
– Эй, – сказал Скрип человеку, лежавшему на полу; тот не поднял голову, но чуть качнул сцепленными в замок руками, показывая, что слышит. – В доме ещё есть люди?
Тот отрицательно качнул головой.
– Не понял, – сказал Скрип. – Громче. Словами.
– Нет, – хрипло ответил человек.
– Ты понял, что если я зайду, и в меня начнут стрелять, тебя тут же грохнут? – спросил Скрип.
Снова качнулась голова.
– Громче! – сказал Скрип.
– Никого нет, – повторил человек. – Нас здесь двое. Третий на улице.
Скрип медленно поднялся и, подумав – сделать прыжок, или просто выглянуть, – выглянул.
Справа – это была кухня с огромным окном, – валялся на животе человек в форме; его подстрелил Худой.
Всё вокруг было в битом стекле.
Здесь же, головой в сторону кухни, лежал женский труп.
Одной женщине было далеко за пятьдесят и её зарезали, судя по всему, первой.
Вторая была моложе – и её изнасиловали, и зарезали в грудь.
У первой был разворочен рот, словно туда тяжёлое животное угодило копытом.
Скрип быстро оглядел многочисленные – не менее шести – комнаты.
Везде были открыты шкафы. Повсюду лежали разбросанные вещи, тряпки, сумки.
В прихожей завалился на бок раскрытый рюкзак десантника, чем-то заполненный почти до половины.
Скрип приподнял его и посмотрел, что внутри.
Поначалу даже не понял, но, когда догадался, его чуть не вырвало: вверху, в целлофановом пакете, лежали золотые коронки. Пакет был в мазках окровавленных пальцев.
Скрип, скривившись, зачерпнул рукой – посмотреть, что́ там ещё, в глубине.
Бижутерия, часы, цепочки, крестики, ко́льца – и всего этого было чудовищно много.
Скрип отпустил рюкзак и вытер руку о штанину.
Абрек уже связал имевшимся у него скотчем руки тому пленённому, что был в доме. Пистолет у него забрали.
Скрип взял из поданной ему Абреком кобуры ТТ и некоторое время разглядывал его.
Худой привёл второго, камуфляжного, с улицы. Его тоже связали.
Обоих поставили рядом.
Абрек, ещё раз прохлопав карманы, нашёл у того, что был на улице, удостоверение: аляповатые корочки полковника армии Новороссии; даже номер части имелся. Никакой такой части, равно как и армии Новороссии, не существовало в природе; корочки выдумали и слепили где-то далеко отсюда и заранее.
Некоторое время Скрип разглядывал смазанную печать какого-то вроде бы ОАО на удостоверении.
– Вы кто? – спросил Скрип глухо.
– Мы офицеры главного разведывательного управления, выполняющие специальные розыскные мероприятия, – сказал камуфляжный.
Он произносил своим, от напряжения вытягивающимся почти вертикально, ртом чужие ему, не прижившиеся, заученные слова. До недавнего времени этот человек никогда и никому так не представлялся.
Скрип медленно прицелился и выстрелил ему в ногу.
Тот, взбрыкнув, завалился на спину. То рыча, то с подвизгиванием втягивая воздух, раненый начал крутиться волчком на полу. Из раны разбрызгивалась кровь.
Абрек, глядя на Скрипа, чуть задохнувшись от удивления, поискал подходящие слова, и произнёс вовсе неожиданное:
– Э!.. Дети смотрят…
В помещение уже давно вошли Макс и Павлюк и стояли у стен, внимательные и тихие.
Скрип, ни на кого не глядя, внятно ответил:
– Это не дети.
Командир приказал им прикрывать отступление.
Старшим оставил Дака.
Дак был опытный, но залётчик.
Война шла пятый месяц, и за это время Дак успел сменить пять подразделений.
За ним числились безусловные подвиги, за которые награждали, и несусветные косяки, за которые расстреливали.
В итоге он был живой и без наград.
Из последнего подраздела он уехал на машине. Машина была так себе, “Москвич”. По дороге Дак закатился к подружке.
(Дак походил на младшего брата Сергея Есенина и Брэда Питта. Даже потерянный где-то передний зуб не портил его. Подружки у Дака были в каждом городке Донбасса, где закрепились ополченцы, а также в нескольких городках, ополченцами оставленных.)
Подружка была Даку рада, накормила и предложила остаться ночевать. Мама оказалась не против. Дак помнил о приказе вернуться, но его разморило и он заснул.
Утром вскочил, как подорванный, выглянул на улицу и обнаружил, что “Москвич” украли. Выбежал, понапрасну надеясь, что запарковал в другом месте: нет.
Позвонил командиру, тот наорал матом и пообещал отдать его под суд. Дак вернулся к подружке и прожил у неё ещё три дня, а потом прибился к новому отряду.
Отрядом командовал удивительный мужик, позывной – Художник. Художник мог бы служить священником или жить в скиту: от него шло почти зримое тепло, он был несказанно ласков и всегда носил при себе конфеты. Конфетами Художник угощал подчинённых – и, дивное дело, это никого не оскорбляло: взрослые мужики из шахтёрских династий и отмороженные подростки, пришедшие в ополчение, с равной долей благодарности угощались.
