– Медали – потом будут, а пока сладенького покушай, сыночек, – говорил Художник, и даже гладил иной раз бойца по руке или по спине, как маленького.
Художник родился где-то здесь, в донбасских степях, потом перебрался в Россию, жил там, – а когда началась война, взяв двух молодых товарищей, навострился обратно. На погранзаставах тогда творилась неразбериха: то пускали всех подряд, то, напротив, начинали придираться чуть ли не к шнуркам; Художник со товарищи попал в тот день, когда придирались.
– Куда следуем? – спросил строгий российский пограничник. – В террористы решили податься?
– Что ты, мил человек, – сказал Художник. – Я учитель рисования. К детям иду. В лагерях беженцев открываются кружки, вы ведь знаете? Я за своей группой.
Художник врал напропалую.
– Так, – решил пограничник. – Проходи, дело хорошее. И сам ты, по глазам вижу, добрый человек. А эти – домой. Нечего им там делать. По лицам скажу: бандиты. Не первый год работаю.
Через две недели Художник уже командовал натуральной, вовсю партизанившей, сепаратистской ватагой.
Что до “бандитов” – они оба имели высшее образование, и никогда в жизни ни в кого не стреляли. Художник завёл их неделю спустя, как это называлось – “по чёрной”: минуя посты, степными тропками. Помог ему в том знакомый контрабандист по кличке Трамвай.
Один из этих “бандитов” был волосатый и близорукий веган; когда ему предложили выбрать позывной, он попросил дать время подумать – и ходил несколько часов, шепча что-то и едва не закатывая глаза.
Ничего не придумав, он ещё с час домогался до ополченцев в казарме:
– А ваш позывной какой, если не секрет? А почему вы решили взять себе именно это, по сути, второе имя, взамен данного родителями?
– Ипать и плакать, – глядя волосатому вслед, сказал пулемётчик Болт, луганский механизатор.
В итоге волосатый взял себе позывной Онега. Перед тем, как всё-таки объявить его кадровику, он ещё раз обошёл бойцов, интересуясь, удобно ли им будет – “…в условиях боя” – звать его Онегой.
Его даже не избили; такие хорошие люди собрались.
Болт и Онега остались в засаде вместе с Даком; четвёртым был Ангел: рослый бритоголовый киевлянин, ещё зимой арестованный на Майдане как пророссийский террорист. По вздорному обвинению его полгода держали там в тюрьме. Затем хорошие товарищи смогли внести Ангела в списки на обмен и вызволить.
Он тут же вступил в ополчение.
Мать ему несколько раз звонила из Киева и кричала:
– Ты предал свою родину – Украину!
Ангел реагировал спокойно и даже ласково:
– Мама, как я могу предать Украину, если я родился в СССР, и даже в армии присягу давал: “Служу Советскому Союзу”. Я, мама, верен своей великой родине.
Он переводил телефон на громкую связь и ставил его на стол, прислонив к стакану. Внутри стакана ползала муха.
Телефон был допотопный, с разбитым мелким экраном, но Ангел смотрел в него с любовью, будто бы наблюдая маму.
– Твоей родины уже нет! – кричала мама.
– Как нет, мама? – удивлялся Ангел. – А шо есть?
– Есть Украина! – незримая мама всё повышала и повышала голос.
– Где? – спрашивал сын и озирался несколько озадаченно.
“Где” он произносил как “хде”.
Тихо ступая, сидящего на кровати Ангела окружали ополченцы и почти благоговейно стояли вокруг.
Когда к Ангелу, как к самому образованному – у него было то ли два, то ли три незаконченных высших, – пришёл Онега, узнать реакцию на только что присвоенный позывной, Ангел отстранился и смерил серьёзным взглядом товарища по оружию – словно тот явился в невиданной обновке.
– Онега? – переспросил Ангел негромко. – Думаю, неплохо. А вот, знаешь, ещё есть такой позывной: “Всадник Апокалипсиса”. Нет, даже так: “Первый всадник Апокалипсиса”.
Онега действительно был странно похож на апокалипсис.
Держать свой рубеж отряд Художника уже не мог – они оказались в полукольце, у них заканчивались б/к даже на автоматы, ДШК вообще онемел, к РПГ-7 имелось четыре гранаты, 120-й миномёт вышел из строя. Из оставшихся пятидесяти бойцов, двенадцать было “трёхсотых”, причём семь из них – тяжёлые.
Накануне в бою погибли Хорунжий, Ханжа, Хариус – Ангел, когда наспех рыли могилы, хотел сказать, что выбивают по алфавиту, – но все вокруг были настолько смурные и замученные, что он оставил свои мрачные шутки при себе; тем более, что следующим на “Х” был Художник.
Ещё четверо бойцов пропали ночью; поначалу грешили на диверсантов, но потом опросили караулы и поняли: сбежали.
ВСУ пробивали коридор к границе с Россией; отряд Художника должны были смять ещё вчера, но они устояли – во многом на упрямстве командира, который, не взирая на обстрел, бегал по окопам, подбадривая своих бойцов, – хотя для бодрости не было ни одной причины: все ждали рукопашной, и глядели на Художника то ли с предсмертной верностью, то ли со звериной затравленностью.
Хорунжему снесло ВОГом полголовы как раз, когда с ним, указывая из окопа цель, разговаривал Художник, стоявший возле едва ли не в полный рост. Хорунжий только показался – и вот, а Художнику – ничего.
