Онега достал фляжку с водой и, отпив совсем немного, отдал товарищам.
Обратно фляжка вернулась пустой.
– Там поле подсолнухов будет, – сказал Болт. – Можно полем пройти… Дак, я оставлю пулемёт здесь? Давай спрячу? Прикопаю как следует. В Россию с пулемётами всё равно не пускают.
– Я понесу, – сказал Онега.
– Понесёт он… – тут же ответил Болт и поднялся.
Дак ничего не ответил.
Он в который раз обещал себе бросить курить. Бросить войну – не обещал.
Даже штаны у всех стали сырыми – словно они только что перешли вброд реку.
Ополченцы, горбясь и припадая на колени, пересекали поле подсолнухов.
Онега иногда прикасался к стеблям рукой и чуть сжимал их, унося на руке колкое ощущение.
Вдоль поля шла просёлочная дорога.
Вскоре на неё выкатил “Буцефал” и взревел, выглядывая добычу.
“Буцефал” покружил, рисуя вензеля, по краю поля, сделал несколько очередей из пулемёта – но не усердствуя: на другой стороне поля виднелась деревня.
Похожие на чертей, ополченцы уже входили туда, слыша пока ещё отдалённый рык БТРа.
На улицах было пусто, и только нетрезвый селянин неопределенного возраста дремал на качелях возле одного из домов. На прошедших он внимания не обратил.
Дак точно знал, что́ собирается делать: заметив возле одного из дворов машину, он поспешил туда; не сбавляя шага, пнул бросившуюся ему в ногу крупную собаку – с берца слетел ком грязи, – и прошёл в дом.
Спустя минуту вышел, повторяя одну и ту же фразу выбежавшей за ним женщине:
– Я верну. Обещаю, верну.
Он не оглядывался.
Успевшие набрать в бочке под стоком воды, ополченцы уселись в битую “Киа”.
– Главное – ничего не перепутать, – сказал сам себе Дак. – Москва – туда, Киев – туда.
Когда машина покидала деревню, с другой стороны – первым это заметил сидевший на заднем сиденье Болт – уже закатывался “Буцефал”.
“Буцефал” успел бы разнести “Киа” на куски, но едва ли они поняли, кто́ там сидит.
Раздалась очередь – однако стреляли, кажется, вверх.
Дак, почти не меняясь в лице, выкручивал руль и давил на педали.
– Бензина нет, – сказал Дак, когда они выкатились – триста метров от деревни – на асфальт и понеслись. – Лампочка горит.
До заправки было девять километров.
Ангел нашёл-таки сигарету, которую смог прикурить.
Он сосредоточенно смотрел в лобовое стекло и сплёвывал налипший на губы табак.
Болт непрестанно оглядывался назад.
Онега наливал из фляжки воды в ладонь и отирал лицо.
Они всё-таки добрались до заправки, и скатились с трассы, сопровождаемые кашлем надорванного двигателя.
Заправка работала.
Дак подогнал машину к колонке, и, не глуша мотор, сразу побежал к окошку кассира – успев, однако, схватить свой автомат.
За кассой сидела женщина лет пятидесяти.
Она смотрела на Дака широкими и несчастными глазами.
– У нас нет денег, – сглотнув слюну, сразу сказал Дак, наклонившись к окошку.
Он не дождался ответа, потому что услышал этот, уже знакомый ему, страшный и беспощадный звук: идущего на полной скорости танка.
Дак оглянулся.
Болт стоял возле машины со стороны бензобака, держа в руке шланг, и смотрел – но не назад, а вперёд: куда-то поверх будки кассира.
Взгляд его был полон безысходности и тоски.
Медленно открылась передняя пассажирская дверь и на улицу вышел Ангел, держа в руках заряженный РПГ-7 – но с таким видом, словно собирался выстрелить, например, в воздух.
Дак сплюнул по-прежнему кисло-горячую слюну и поспешил, чтоб лучше видеть, к обочине.
Ждать пришлось недолго: танк Т-72 шёл с российской стороны.
На башне танка было закреплено древко.
На древке развевался огромный флаг.
– Это чей? – раздался женский голос за спиной Дака.
Он оглянулся.
За ним стояла кассирша.
За кассиршей – Онега.
Глаза у Онеги были голубые и ясные.
– Русский, – сказал Онега.
– Уберите оружие в машину, – велел Дак.
Танки шли колонной.
Первый, с огромным трепещущим флагом, вывернув с трассы, закатился на заправку.
Другие три стали, дымя и громыхая, на дороге.
Четверо безоружных и грязных мужчин и одна женщина беззащитно застыли посреди заправки.
Танк подъехал к дизельной крайней колонке.
Люк открылся и появилась голова танкиста.
– До полного сделаете? – попросил он, найдя глазами кассиршу.
Капитан Лесенцов не спал двое суток, и чувствовал себя почти невменяемым.
За несколько минут очень важного разговора он отрубился минимум четырежды, причём, кажется, даже не закрывая глаз: просто исчезало сознание, а потом – щёлк! – включалось.
Сидевший напротив человек продолжал говорить.
“Удивительно, – думал Лесенцов. – Оказывается, можно спать с открытыми глазами. А как долго может продлиться такой сон?”
Напротив него находился полевой командир Разумный; это была настоящая его фамилия; они виделись впервые. Звали Разумного Аркадием.
Разумный идеально воспроизвёл существовавший прежде исторический типаж – он походил на очень хорошего учителя, к примеру, географии, который вдруг, когда начался сезонный апокалипсис, обнаружил в себе умение убивать.
Убивать Разумный старался за дело, и, в сущности, у него получалось.
