“Сейчас он закончит мысль, и я выпью”, – решил Лесенцов, и попытался сосредоточиться на звучавших словах, которые воспринимал как мышей в коробке – надо было поймать хотя бы одну в руку и сжать.
Он отчётливо видел эту коробку.
Опустив глаза – на каждом лежало по незримому, никак не сползающему пятаку, – Лесенцов заметил, что шевелит рукою, как бы ловя мышь.
С трудом подняв глаза – пятаки оставались на веках, – увидел, что Разумный смотрит ему на руку.
– Контузия? – спросил Разумный безо всякого участия – просто желая получить подтверждение очевидному.
– Я выпью. Выпьешь со мной? – спросил Лесенцов, вдруг перейдя на “ты”.
Разумный быстро и наискосок смерил Лесенцова глазами, словно перечёркивая его.
– Нет, не буду.
– А я выпью, – повторил Лесенцов равнодушно.
Он открыл сейф. Сейф он держал в штабе ради денег, чтоб не носить их в карманах и не прятать в ящике стола, закрывавшегося на нелепый ключик, который мог потеряться даже в ладони Лесенцова.
Но денег в сейфе почти не было: смятая стопка пятисоток, посреди которой, вывороченная, мешалась пятидесятирублевая купюра.
Зато в сейфе хранились фляжки самопального коньяка, сразу три.
Лесенцов извлёк одну, потряс, она была пуста. Вторая тоже. Третья, заполненная более чем наполовину, многообещающе хлюпнула.
Разумный смотрел в сторону, хотя всё видел.
“Думает, что я алкоголик”, – констатировал Лесенцов.
Ещё в сейфе были рюмки, штук шесть, а в углу мерцал пистолет, “Стечкин”; у Лесенцова в кобуре уже имелся ТТ, но он подумывал, что носить два пистолета – вовсе не глупо, а нормально; единственное, что его останавливало, – косые иронические взгляды других полевых командиров; хотя с каждым днём это обстоятельство волновало Лесенцова всё меньше.
Следя за тем, чтоб не дрожала рука, он налил себе полную рюмку, и, удовлетворённый безупречным результатом, в последний миг всё-таки расплескал по столу розоватый пахучий напиток.
Закусить было нечем; зато в электрическом чайнике, стоявшем в углу кабинета, оставалась вода.
Лесенцов с трудом поднялся.
Наполнил кружку, вернулся к столу, но садиться не стал.
Стоя выпил рюмку коньяка и запил водой, слыша собственные глотки.
– Не хватает сил? – спросил он Разумного.
– Нет, – ответил Разумный, по-прежнему глядя в сторону, словно Лесенцов при нём переодевался.
“Да пошёл ты…” – подумал Лесенцов и налил ещё рюмку коньяка.
Он почувствовал, что просыпается.
Бодрость, возвращавшаяся к нему, была забурелой, лесной, – он напоминал себе вывороченное корневище: ещё сырое от подземной влаги, по-прежнему сильное и желающее жить – хотя вокруг уже разверзлась земля, а черви жмурились и дурели на солнце.
Разумный, в отличие от Лесенцова, был местным, донбасским.
В силу этого он имел какие-то путаные, но разветвлённые связи с украинской стороной – десятки, если не сотни знакомых, в том числе среди тех, кто сейчас держал фронт и работал в тыловых, приданных фронту, службах.
– Они готовы меняться. Они готовы торговать. У них есть далеко не всё, конечно. Но кое-что есть, – повторял Разумный.
– Гранаты есть к РПГ-2? – вдруг спросил Лесенцов.
На самом деле, ему нужно было очень многое, но про гранаты его спрашивал в коридоре полчаса назад командир роты.
– Есть, – чуть скривившись, сказал Разумный.
Лесенцов знал, что существует подобная торговля, но сам ни в чём подобном не участвовал, и до сих пор не мог всерьёз поверить, что такое возможно.
Он грузно вернулся в своё кресло.
– Слушай… – сказал Лесенцов, с удовольствием закуривая, и разыскивая по-прежнему тяжёлыми, но повеселевшими глазами пепельницу.
Разумный пепельницу видел – она стояла неподалёку от его локтя, он сам её и отодвинул пять минут назад, потому что была полна и пахла, – однако помогать Лесенцову не стал: просто отстранился, чтоб тот забрал сам.
Лесенцов всё это понял, и забрал, и вытряхнул пепельницу в ведро – полное всякой скомканной дрянью, но в основном сигаретными бычками.
“Это ж надо, сколько мы курим, – подумал Лесенцов. – Килограммы табака пережигаем”.
– Вопрос досужий задам, – продолжил Лесенцов, чуть двигая пепельницей по столу. – А вот эти люди, которые торгуют с тобой, – они что? Болеют за нас?
– Нет. Думаю, нет, – сказал Разумный.
– А чего? Предатели? – спросил Лесенцов, чувствуя, что язык его не вполне справляется с некоторыми буквами: то ли с “р”, то ли с “л”.
– Нет: хохлы, – Разумный впервые за весь разговор почти улыбнулся: даже не одной половиной рта, а самыми краями губ и мельчайшей судорогой левой щеки.
Лесенцов махнул головой в знак понимания, хотя ничего не понял, и налил себе третью стопку.
“Попробую дотянуть до обеда, – решил он. – По крайней мере, надо завершить этот разговор”.
Разумный предлагал Лесенцову посредничество в обменных операциях или закупках необходимого вооружения на той стороне.
Возможно, он хотел выловить свою выгоду на обмене, – но Лесенцова это не волновало: почему бы и нет, в конце концов.
Взамен Разумный хотел, чтоб Лесенцов со своими ребятами перекусил на западе трассу, закрыв в кольцо добробат, блокированной Разумным с юга.
