Впервые это предложение прозвучало сегодня с утра: Лесенцов с Разумным, не слишком таясь, говорили по мобильной связи.
Лесенцов прямо ответил: нет возможностей.
– Перегони ко мне своих людей и технику. Пусть берут, мы поддержим, – добавил Лесенцов, заранее зная, что Разумный откажется.
– У меня нет такого количества бойцов, – сказал Разумный. – Никакого количества свободных бойцов нет. У меня личная охрана в разведку ходит.
– А мне нечем правосеков сковырнуть, – ответил по мобильному Лесенцов. – Продай мне 120-й? А лучше три.
– Продам, – вдруг ответил Разумный.
– Ага. И “девку”, – сказал Лесенцов, хотя денег у него ни на миномёты, ни на Д-тридцатую – 122-миллимитровую гаубицу, которую здесь прозвали “девкой”, – не было.
– Не обещаю, но попробовать можно, – сказал Разумный. – Я заеду.
Если б Лесенцов не хотел так сильно спать, он бы рассердился на себя, что затеял пустые переговоры. Разумный был многократно известнее Лесенцова: его уважали, как мало кого из числа полевых командиров. Визит Разумного совсем недавно мог бы Лесенцову польстить – но сегодня об этом речи не шло: он сорвал с места серьёзного человека, не имея никаких возможностей для соответствия его надеждам.
Какие закупки?! – на оставшиеся в сейфе деньги едва ли возможно было купить три палки колбасы.
Однако бессонные ночи сделали Лесенцова бесстыдным, и он не слишком раскаивался; скорей, наоборот.
“Они ко всем северянам так относятся, – с усталым раздражением думал Лесенцов. – Большая Россия, в ней много денег. Сейчас я скатаюсь за ленточку и привезу чемодан налички, как же…”
У Лесенцова застрекотал мобильный.
Гримасничая – вместо того, чтоб извиниться за прерванный разговор, – он извлёк телефон из нагрудного кармана.
Номер был российским, не определившимся, с четырьмя одинаковыми цифрами на конце.
Только это и побудило Лесенцова нажать приём.
– Здравия желаю, с вами говорит Костылин, – прозвучало в трубке. – Вы комбат Лесенцов, верно?
Голос был чёткий и командный.
“…никак, конторские? – подумал Лесенцов. – Или федералы решили познакомиться?”
– Так точно, – ответил он, и, за невозможностью приосаниться, вытянул ноги в струну: как бы исполнил команду смирно, продолжая полулежать на стуле.
– Есть срочная тема для разговора. Я в Ростове. Предлагаю встретиться. Когда сможете подъехать?
– В Ростов? – спросил Лесенцов почти огорчённо: в дороге толком поспать не удастся, а до Ростова и обратно – полдня: к тому же, надо будет таможню переходить и с погранцами разговаривать.
– Нет, я готов встретиться на вашей стороне. Сегодня сможете?
– Да. Смогу.
Они определили таможню, близ которой спустя два часа увидятся: место перехода самого высокого руководства – Лесенцов до нынешнего дня в такие места даже не совался.
Уже пора было собираться.
Лесенцов безжалостно наврал Разумному о том, что к завтрашнему дню найдёт денег, и тут же, наскоро, составил список необходимого.
Когда писал, заметил, что буквы и цифры едва не разбегаются из-под руки. “К” и “я” заставили задуматься, в правильную ли сторону выставляют они свои танцевальные ножки. Когда начал выводить “трансмиссия на БМП”, вконец запутался с количеством “с” и залип. Перечитав, понял, что во втором случае вывел три “с” подряд.
Разумный прибыл на двух джипах; его сопровождало восемь человек натуральных костоломов.
Проводив его, Лесенцов тут же крикнул свою карету.
“Так безапелляционно сорвать меня с места мог только кто-нибудь не меньше полковника ГРУ”, – размышлял Лесенцов, садясь в прострелянный не менее дюжины раз козелок.
“…только голос – молодой для полковника”.
– На ноль, – сказал Лесенцов водителю. – Знаешь такой переход?.. – и он назвал закрытую для простых смертных таможню.
– Как же, как же, – ответил водитель и улыбнулся.
Ему польстило, что Лесенцов приобрёл в статусе. Водитель давно был уверен, что их комбат достоен куда большего.
Позади уселся охранник, позывной – Скрип, национальность – казах.
Вид у Скрипа всегда был такой, словно он только что узнал одну отличную историю, но, пока комбат не поинтересуется сам, – готов помолчать.
“Да, это трудно, да, история могла бы поднять здесь настроение всем, – выказывал весь вид Скрипа, – но я стерплю. Я умею, когда надо. Я же степной человек. Мы молчаливый народ”.
В эту ночь комбат, впервые за минувший месяц, отпустил Скрипа к подруге, а сам заехал на “передок”, где их как начали в полночь месить со всего подряд, так до рассвета и не успокоились. И то, что обошлось двумя трёхсотыми, – это, конечно, не просто удача, а очередное, явленное маловерам, чудо.
Козелок бодро выкатился за открытый шлагбаум.
Лесенцова, безуспешно пытавшегося хоть на полминуты прижать ошалелую голову к стеклу, вдруг осенило: так это ж тот самый Костылин! Ему Костылин звонил! Никакой не полковник ГРУ – а бывший харьковский активист! Можно ж было даже по голосу узнать.
– Скрип! – позвал Лесенцов.
– Тут, комбат, – ответил Скрип и, не переставая смотреть в окно, придвинулся ближе, чтоб лучше слышать. После контузии со слухом у него были проблемы.
– Ты помнишь Костылина?
