– Из Харькова? – весело воскликнул Скрип: у него и про Костылина была явно припасена замечательная история. – Ещё бы. Такие рамсы раскидывал поначалу! А где он теперь?
– Вот узнаем сейчас, – сказал Лесенцов.
Скрип кивнул, хотя пока ничего не понял.
Звезда Костылина взошла вскоре после того, как на киевских площадях начались массовые гуляния, плавно перешедшие в драки с полицией, крушение памятников, похоронные процессии и прочие сопутствующие революционным событиям мероприятия.
С группой своих ребят Костылин добрался до Майдана, – имея цель запугать митингующих, – но сразу понял, что переоценил собственные силы, и был вынужден отступить. В ночи, прикинувшись медбратом, сопровождающим группу калек, Костылин со своей группой выехал прочь.
Зато в родном Харькове Костылин развернулся: изо дня в день он выступал на площадях, взывая и кляня.
В нём был напор. Костылин казался убедительным.
Лесенцов помнил, как и сам он, сидя в ту зиму перед ноутбуком, болезненно очаровался, увидев круглое малороссийское лицо Костылина – записанное и уже воспроизведённое два миллиона раз, 119 тысяч отметок “нравится”, 74 тысячи отметок “не нравится” (в аккаунтах ставивших дизлайки – Винница, Берлин, Тель-Авив, Львов, но чаще всего – Киев).
Вокруг Костылина на видео закипала толпа сторонников.
В непосредственной близости были видны три подслеповатых старика и четыре сердобольные матери.
Старики, раскрыв безгубые рты, в ответ на речи Костылина качали головами, не попадая друг с другом в такт. Матери смотрели огромными, как русское поле, глазами.
Костылин выглядел будто единственный их сын и последняя надежда: на возвращение красного Советского знамени, крестного православного знамения, непокорных кудрей Пушкина, перелётных бровей Брежнева, русского букваря.
Едва ли Лесенцова тронули собственно речи Костылина про петлюровскую мразь и неразумное украинское еврейство из числа интеллигенции, откровенно поставившее на негодяев и людоедов, – эту тему Костылин неизменно проводил отдельной строкой.
Нет, Лесенцова в самое сердце сразили смотревшие на Костылина люди.
В испещрённых красными, рыжими прожилками стариковских лицах он узнал своих, уже сошедших на два метра вглубь, поближе к старшим товарищам, – дедов. Они были расписаны теми же прожилками: как будто кричали, надрываясь, “Ура!” не только четыре года войны, но и ещё сорок лет после, – и порвали все капилляры.
В матерях с огромными глазами Лесенцов увидел свою мать – так мало понимавшую на свете, но никогда бы не отпустившую своё дитя ни на какую войну, кроме святой и неминуемой.
Костылин стоял посреди этих людей, как осиянный.
Могло бы показаться, что от него исходит свет, – но свет шёл от тех, кто его окружал. Пусть слабый – как у больничной лампы на столе задремавшей дежурной медсестры, – но всё-таки тёплый.
Лесенцов вырос под таким светом; он не мог предать это тепло.
– …в Москве, наверное, сейчас, – сказал Скрип негромко, пытаясь заглянуть в лицо Лесенцову. – Из Харькова он пропал уже к марту. Никто его там после первых митингов и не видел. Я туда заезжал за неделю до того, как Киев подогнал войска. Костылина на тот момент след простыл.
Лесенцов хотел что-нибудь ответить Скрипу, но совершенно обессилел.
Каждые три-четыре секунды голова Лесенцова съезжала по стеклу, он спохватывался, что валится вниз, просыпался, откидывался назад, и тут же засыпал, чувствуя виском холод окна.
Водитель, чтобы позволить комбату поспать хотя б минут десять, остановил УАЗик, не глуша мотор.
В тот же миг Лесенцов строго сказал, не открывая глаз:
– Чего встал? Опоздаем. Вперёд.
Метрах в тридцати от таможни стояла только одна, с российскими номерами, дорогая иномарка.
За рулём иномарки сидел неразличимый человек.
УАЗ припарковался на другой стороне дороги, метрах в пятнадцати: чтоб сидящий в иномарке водитель видел выходящего Лесенцова.
Тот щедро распахнул дверь УАЗика, и яростно подвигал бровями, возвращая себя в сознание. В ответ на вопрос Скрипа: “…комбат, с тобой?” – ответил: “Посиди, пожалуйста, не светись”, – и, переступая через канавы и выбоины просёлочной дороги, прямо пошёл к иномарке.
Костылин приспустил стекло – и взмахом руки поприветствовал Лесенцова, как бы говоря: да, это я, вы угадали, жду!
Прежде чем сесть в иномарку, Лесенцов, держась за ручку двери, оббил берцы друг о друга.
“…в грязной обуви ходишь… – подумал брезгливо. – Ещё ночь не поспишь – и ссать в штаны начнёшь…”
– Да ладно, брат, ерунда. Садись, – сказал Костылин, хотя Лесенцов и так уже, открыв пассажирскую дверь справа, садился.
Он терпеть не мог, когда незнакомые гражданские люди называли его “братом” и сразу переходили на “ты”, хотя сам с утра сразу же начал “тыкать” Разумному.
Лесенцов не слишком любил фантазировать, и, пожалуй, был лишён какого бы то ни было пафоса по поводу своей донбасской службы, – но всё равно успел представить воочию, что уже завтра, Костылин, как бы впроброс, обронит в столичной компании: “Да я только с Донбасса… Что там? Тяжело там. С Лесенцовым виделся. Да, с тем самым”.
