– Брат! – смеялся Командир. – Ну ты там с “Рапиры” начудил, мне видео прислали, мять-колотить, красота, я тебя к награде представил…
– Мне не сказали, Командир, – успел вставить Лесенцов.
– Как не сказали? – возмутился Командир, но в голосе по-прежнему слышалась радость. – Дуй ко мне сюда. Гостей с Москвы провожаем. За сорок минут успеешь?..
– Так точно, Командир.
Лесенцов отключился.
– Скрип! – заорал он спустя секунду так, словно пролил кипяток на голые ноги.
Скрип едва не вышиб дверь.
– Ё, напугался, комбат… – хохотнул Скрип, разглядев очень довольного Лесенцова. – Думал, всё: диверсанты в кабинете.
– Выезжаем. В Латинскую Америку.
Дома у Командира за большим банным столом сидело человек двенадцать.
Судя по лицам, ни одного гражданского среди них не было.
Только двоих Лесенцов знал лично – и не сказать, что, войдя, почувствовал себя непринуждённо. Но Командир обнял его настолько крепко – тут же поднеся полную рюмку, – что Лесенцова сразу же попустило.
Где-то в глубинах помещения, не видимый за пальмами в кадках, орал попугай, возбуждённый обилием людей.
– …ё-моё, Петя, дай я скажу, потом ты, – смеялся Командир; попугая он назвал Петей по имени нового украинского президента. – Давай, брат! – Командир нашёл себе рюмку и твёрдо чокнулся с Лесенцовым.
К нему тут же подошёл человек из охраны – тот самый, что связал Командира с Лесенцовым, – и попросил выслушать кого-то, явившегося с донесением.
Командир махнул рюмку и, не закусывая, отошёл.
Лесенцов выпил и начал осматриваться.
Кто-то уходил в парилку, кто-то возвращался.
Судя по говору, гости были местные, но сразу выделялась пара северян: крупнотелых и борзых по своим повадкам.
Однако, когда Командир вернулся, – стало видно, что и они тоже выказывают ему безусловное и подчёркнутое уважение.
Командир умел себя поставить. Его старшинство было очевидно всем присутствующим.
Стоя посреди помещения в тельняшке и штанах от горки, Командир продолжил рассказ, начатый ещё до появления Лесенцова:
– Позавчера мы почувствовали всю, млять, мощь украинской армии. Долбили по нам из всего, что у них было. Но что это за херня, которая взорвалась где-то в метрах пяти над землей, а воронка метра три глубиной, – мы так и не поняли. Сразу танк начал гореть, мать их…
Лесенцов в очередной раз заметил, что Командир умеет быть одновременно и весёлым, и до белого каления злым. Это сочетание делало его красивым.
То, что он позволил себе сегодня пьянку в бане, – именно в его случае не означало вообще ничего; Лесенцов уже знал, что, проводив пьяных в хлам гостей, Командир почти наверняка поднимет охрану и рванёт туда, где сейчас хуже и нервозней всего, – хотя по должности уже не обязан был этого делать.
Лесенцов Командиру верил безусловно, и по первому зову пошёл бы с ним в последнюю атаку.
Но чем больше в этот вечер Лесенцов пил, тем сильнее чувствовал стыд за эти злосчастные двадцать пять штук “зелени”: хоть и рубля на себя из них не потратил.
Надо было срочно поговорить с Командиром один на один.
Лесенцов несколько раз со значением ловил взгляд Командира. Тот тряс мокрой головой: помню, помню.
Улучив минуту, Командир наконец отвёл Лесенцова в сторону, куда-то за пальмы, где, невидимый, продолжал надрываться попугай.
За ними, шлёпая босыми ногами, поплёлся следом северянин, но Командир добродушно отмахнулся:
– За стол, за стол, там раков принесли. Минуту с братом поговорить!.. – и, уже оборачиваясь к Лесенцову, ласково спросил: – Чего там у тебя?
Лесенцов выдохнул – и в минуту всё выложил.
Некоторое время Командир стоял молча. По мокрым и распаренным щекам его расползлись белые пятна. Вдруг стало заметно, что он совершенно протрезвел.
– Вот же тварь, – сказал Командир наконец.
Взяв Лесенцова за локоть, он отвёл его ещё дальше в сторону.
– Видел гостей? У нас месяц назад был с ними разговор по телефону, – Командир смотрел Лесенцову в глаза. – Говорят мне: так мол и так, что хотите делайте, а берите этот кусок границы под контроль. Подъехал Костылин, прямо сюда, ко мне домой. Баню ему натопил, посидели с ним, потрепались. Передал мне сумку. Я пересчитал, когда он уехал, – ну, не густо для такой задачи. Но – ты знаешь: я на свои воюю. Мы завели караван оружия, кусок границы взяли, справились. Неделю назад – опять Костылин. Снова сумка. Потом звонок по спецсвязи: погранзаставу берите, очень нужна. Я отвечаю: не знаю, ваши эти деньги или нет, но мне и десяти таких сумок не хватит довооружиться: у меня один танк. Камнями мне ВСУ забрасывать, что ли? “Забирайте, – говорю, – свою сумку обратно, мы сами справимся потихоньку, но точно не за неделю”. Теперь вот гости лично явились. “Сколько вам передавали?” – спрашивают. Называю сумму. Этот вон – видел, который подходил? – рот раскрыл: “Как, бля?” Я ещё раз повторяю сумму. До сих пор отпаиваю его, сам видишь… Короче: Костылин каждую сумку делит чуть ли не наполовину: одну половину себе, другую нам… И чего с ним за это сделать теперь? Двадцать пять, говоришь, тебе дал? Думаю, там пятьдесят было.
Командир молча докурил сигарету.
