Позвал, чтоб расплатиться, официантку – та тоже подошла, словно бы стараясь не дышать; “Картой, наличными?” – спросила в нос, и едва не повалилась в обморок от удушья, пока доставал из кармана комка мятые-перемятые купюры, ковырялся в них, разыскивая подходящие, выбирая, какую не жалко оставить на чай.
Она схватила мягкую книжицу счёта, почти отбежала на несколько шагов, и только там вздохнула.
Лесенцов прекрасно знал, что он ничем не отличается от всех остальных, – но любой датчик, подсоединённый к нему, разом махнул бы до красной отметки: он испытывал ненависть ко всему окружающему.
Чувство ненависти было лёгким, чистым, почти зримым.
Он являл собой воплощённую эмоцию отчуждения.
В кафе зашёл бодрый, чуть развинченный в движениях человек, которого Лесенцов тут же узнал: Костылин.
Он был с дамой.
Дама пульсировала, подобно лампочке, готовой взорваться или вспыхнуть вдвое ярче прежнего.
Костылин зачем-то отрастил усики.
В нём – даже в некоторой его развязности – чувствовалось что-то провинциальное.
Однако одет он был со вкусом; и к столику двинулся с таким видом, словно сидел там не раз.
Костылин мазнул взглядом по Лесенцову.
Лесенцов был уверен, что узнан, однако Костылин не подал вида.
Подождав, пока усядется его дама, Костылин передвинул своё кресло, сев к Лесенцову спиной.
Выйдя из торгового центра, Лесенцов легко преодолел мальчишеское побуждение сразу же выехать обратно на Донбасс.
Он наметил себе несколько встреч, и не желал подводить людей.
На другой день Лесенцов переоделся в гражданское.
Некоторое время гулял, привыкая.
Зайдя в ресторан, почувствовал себя спокойно: его перестали замечать.
Разве что Лесенцов слишком прислушивался к происходящему на улице, машинально реагируя на любой мало-мальский хлопок.
Через неделю Лесенцов вернулся той же дорогой к своему батальону.
Спустя ещё год Костылина застрелили в московском кафе.
Убийство раскрыть не смогли.
В Киеве ликовали: ликвидирована ещё одна сепаратистская сволочь; но в донбасских краях ни одна живая душа о нём не всплакнула; да простят нас родители Костылина, если они живы.
Сын был тварью.
Лесенцов поймал себя на том, что до самого убийства Костылина не вспомнил о нём ни разу и не попытался осознать, зачем Господь подсунул ему эту встречу, – в добавление ко всем случившимся ранее совпадениям, которые то поражали, то радовали, то оставляли, всё чаще и чаще, равнодушным.
В огромной этой истории не совпало что-то самое главное.
К ночи явился комбриг; объявили построение.
Озадаченный комбат всего неделю как созданного батальона стоял на лестничной площадке первого этажа и следил за сбором своих бойцов.
Одни почти бежали, застёгиваясь на ходу; другие – кто постарше, успевшие послужить, или просто борзые, – шли неспешно, едва ли не вразвалочку; третьи – самые нормальные – двигались быстрым шагом, а, завидя комбата, переходили на трусцу, как бы давая понять: всё нормально, командир, сейчас построимся и в грязь лицом не ударим.
Комбриг ходил туда-обратно по первому этажу, ни на кого не обращая внимания, – огромный мужичина со свирепыми бровями и голосом, в котором жил рой бешеных пчёл. Поодаль недвижимо стояла его отлично упакованная охрана и пара офицеров, с лёгким презрением рассматривающих строящийся в две шеренги личный состав нового батальона.
Комбат нарочно не шёл к ним, потому что среди высокого руководства чувствовал неуют. У него хватило бы мужского задора ответить на любую дерзость, но в данном случае развитие ситуации предсказать было несложно: выказывая себя пред комбригом, его штабные офицеры начнут как бы впроброс задавать вопросы с каверзой, а то и с подлецой – и тогда вертись, комбат.
Вострицкий был длинноног, высок, его и в обычное время было не догнать, а теперь – будто влекомый попутной инерцией – он двигался так, что мог бы, пожалуй, пробить внезапно возникшую картонную стену – посему, минуя озабоченного комбата, на трусцу, как некоторые, не перешёл – иначе показался бы слишком быстрым.
В армии и на войне не нужно быть первым и слишком выделяться.
Вострицкий никогда не мог похвастаться необычайной интуицией, но в этот день его что-то настойчиво беспокоило: он выкурил две с половиной пачки сигарет, тягая одну за другой; трижды спустившись в столовую, сразу разворачивался: его воротило от самого запаха съестного.
Так ничего и не съел до вечера – ограничившись стаканом чая, и то остывшего.
