За полчаса до того, как стало известно о приезде комбрига, Вострицкий стоял на улице – донецкий вечер был синим, мягким, плотным, как холодец. Дым еле поднимался вверх, голоса куривших рядом бойцов доносились будто бы издалека, отдельные детали обрели излишнюю чёткость, в целом же всё выглядело ирреальным и чуть покачивалось. Смех рассыпа́лся и слабо звенел в голове. Слова, различимые каждое по отдельности, перестали собираться воедино – будто разобрали что-то вроде простейшего будильника, а собрать не смогли: то пружинка в сторону отскочит, и пропадёт навсегда, то деталь к детали не цепляется, – пальцы сводит, виски болят, всё наперекосяк, время не идёт, минутная стрелка упала вниз, висит.
Сам себе Вострицкий напоминал отравленного осьминога – его раздражали собственные, так сильно отросшие, руки и ноги: он с удивлением обнаружил, что если опустить руку с зажатой меж пальцами сигаретой, то обратно её возвращать к лицу очень долго, – но если поднимешь резко, обваливается пепел, сигарета тухнет, приходится прикуривать её заново, отчего вкус табака становится противней. Если же совершаешь то же движение медленно – рука по пути тяжелеет, сам себе кажешься нелепым и больным, – и от этого голова кружится ещё сильней.
Явление комбрига не предвещало ничего хорошего.
Когда две уже укомплектованные роты, наконец, построились, комбриг своим мощнейшим голосом поприветствовал личный состав, и те отозвались слаженно и задорно.
Тут же, безо всякого перехода, комбриг объявил, что армия Новороссии вчера утеряла важный стратегический рубеж в промышленной зоне, понеся жесточайшие потери личного состава: сначала, при массированной бомбёжке, двадцать два ополченца погибли, оставшихся же в беспощадном рукопашном бою вырезали украинские военные; сумело отойти двое – один, получивший четыре ранения, и второй, контуженный и потерявший от шока рассудок; но, главное, – комбриг так и сказал: “главное”, – потеряна земля, – “…наша земля!”.
Комбриг ходил перед строем и, глядя в пол, громко пояснял, что захваченные позиции дают противнику стратегическое преимущество и возможность взять в окружение ближайший населённый пункт и железнодорожную станцию, пока ещё контролируемую силами ополчения.
Наступление противника может начаться уже завтра утром.
– И поэтому, – сказал комбриг, разворачиваясь на взвизгнувшем каблуке, – сегодня ночью необходимо вернуть утерянное и закрепиться на оставленном участке.
Это сулило батальону прямую атаку в лоб – причём, судя по всему, даже без артиллерийского прикрытия.
Не то чтоб Вострицкому стало слишком страшно. Он успел немного повоевать в другом подразделении, пережить дюжину позиционных перестрелок и не меньшее количество миномётных обстрелов, а до этой войны – был на другой, кавказской, пришедшейся на его армейский год. Но сейчас Вострицкий бесстрастно осознал, что сил в нём больше нет ни на что – и он умрёт даже не в бою, а прямо вот здесь, в коридоре, причём с минуты на минуту.
Кажется, организм, поняв, что жить всё равно осталось несколько часов, принял самостоятельное решение не тянуть со всем этим.
На счастье, Вострицкий стоял во втором ряду, и смог не слишком заметно потрогать своё лицо.
Рука ощущалась как отчуждённая клешня. Лоб и щёки были покрыты мелкой зернистой влагой.
“Откуда во мне столько воды?” – подумал без удивления Вострицкий.
Голова его нестерпимо кружилась, отчего комбриг, проходя мимо, в буквальном смысле качался, а лица охраны и штабных офицеров казались смазанными.
Длинные ноги едва держали Вострицкого.
Он чувствовал себя будто извлечённым из панциря – мягкий кусок белого, бессильного, но увесистого мяса, сползающего куда-то вниз, к полу.
Однако оставался стыд – вот что, как выяснилось, умирает в человеке предпоследним: Вострицкого уберегала от обморока жесточайшая тоска о грядущем позоре.
Сейчас он – такой громоздкий и тяжёлый – сползёт вниз, и будет лежать на полу, став первой небоевой потерей батальона.
Это все увидят! Увидит комбриг. Увидит комбат. Офицеры эти его с расползшимися лицами тоже увидят…
Вострицкий закрыл глаза и переступил на месте, выбирая более устойчивое положение. Голова едва качнулась – но ощущение было как от сильнейшего удара, сместившего и смявшего мозг.
“Нет, я не могу… – сказал он себе, – …всё…”
Кажется, Вострицкий был бледен до такой степени, что светился в полутьме коридора.
Комбриг продолжал говорить, но слова в голове Вострицкого смешивались в кашу, и слышалось только гудение, словно несколько пчёл попали под ватное, тяжёлое одеяло.
Вострицкий сделал полшага назад и упёрся лопатками, а затем и затылком в стену.
Затылок ощутил холод.
Но и это его не могло спасти. Счёт шёл на секунды.
Стоявший рядом с комбригом охранник обратил внимание на то, что Вострицкий сменил положение. Взгляд охранника был лишён каких бы то ни было эмоций.
Откуда-то Вострицкий догадался, что́ надо сделать: дышать.
Ему немедленно был нужен кислород – его переизбыток.
Он начал вдыхать через зубы: глубоко насколько мог, каждые полторы-две секунды, достаточно громко.
