Удивляться было нечему: периодически сюда, к их позициям заходили познакомиться то соседи слева, то соседи справа, то миномётчики, то минёры из подраздела, стоявшего здесь прежде.
Эти, когда подошли, спросили привычное: “Где штаб?”
– А чего вам? – Водяной облизнул губы: осень подпекала, делая людей ленивыми и чуть сонными.
Перед ним стояли взрослые – за тридцать – мужики: здоровые, подтянутые, загорелые, потные. Глаза уставшие, ресницы припалённые.
При этом – выбриты, и зубы у обоих хорошие.
– Мы сдаваться, – хмуро ответили ему.
Только здесь, наконец, Водяной увидел на рукаве одного из подошедших жовто-блакитный шеврон, а поперёк шеврона – оскаленную харю.
– Да ёпт, – удивился Водяной.
Фугас – рот раскрыл, словно челюсть отвинтилась.
Ситуация внештатная – чего делать-то? – взять явившихся под стволы? – так они сами пришли. Хотели бы убить постовых – убили бы уже несколько раз.
– Вы, может, сбросите огнестрелы-то на травку? – предложил Водяной.
Они спокойно сложили свои АКСы, сняли тяжёлые и с умом забитые всем необходимым разгрузки; у обоих имелись пистолеты, – у одного кобура на ноге, у второго – под левой рукой; ПМ и Стечкарь легли к автоматам.
– Ножи ещё, – сказал Фугас, перетаптываясь.
Здесь уже надо было снимать ремни – всё это выглядело бы тягомотно и унизительно, – поэтому ножи извлекли из кожаных чехлов и приспособили их в подходящие карманы разгрузок.
Водяной вызвал начальника штаба.
Ёжась, Водяной осознавал, что даже безоружные – эти двое и сейчас смогут их убить.
Торопясь к шлагбауму, начштаба захватил с собой лейтенанта Вострицкого – Водяной и Фугас были из его отделения.
Вострицкому пришлось нести два ствола и две разгрузки.
Помещения для пленных предусмотрено не было – уже скоро год как ни наступлений, ни отступлений не происходило, сумбурная и путаная война обратилась в позиционную: убивать друг друга продолжали, но в плен брали теперь куда реже.
Сначала украинцы сидели в штабе – с комбатом, связистом и одним из ротных. Им предложили чаю – они не отказались.
Медленно попивали крепчайший чёрный из кружек.
Через полчаса прикатили службисты бригады на двух чёрных “Лексусах”.
Украинцев вывели на улицу, чтоб спецы – два подтянутых и неприветливых офицера, один, минимум, капитан, второй, минимум, майор, оба без знаков отличия, – поговорили один на один с комбатом.
Возле штаба стоял выволоченный на улицу старый зелёный диван с повылезшими пружинами – на него украинцев и усадили: будто для фотографирования.
Ополченцы малыми группами собрались поодаль, и разглядывали гостей.
Те дремали, иногда приоткрывая по-птичьи подслеповатые глаза, глядя сквозь людей в маревное пространство.
Вострицкий в который раз поймал себя на том, что братья по оружию напоминают ему детей – неуёмным любопытством и неутомимым сплетничеством.
Чтоб не походить на остальных, Вострицкий отошёл в сторону – хотя и ему было интересно, чем всё закончится.
Водяной и Фугас, уже написавшие, по приказу начштаба, два рапорта о происшествии, томились возле шлагбаума, ожидая, что их вызовут на устную беседу. Но нет, через десять минут спецы вышли из штаба, и, рассадив пленных в разные машины, отбыли.
Вострицкий прогулялся вослед за поднявшими облака пыли внедорожниками до шлагбаума.
Водяной и Фугас уже тридцать раз рассказали всем к ним являвшимся бойцам о происшествии – и чувствовали себя почти героями; однако скорый отъезд гостей их всё-таки разочаровал.
Зато Фугас настрелял себе сигарет на весь вечер – и теперь мог угостить Вострицкого, который как раз всё скурил.
– Так и не сказали, с какого они подраздела? – поинтересовался Водяной.
Вострицкий пожал плечами.
Затянулся, сплюнул крошку табака и ответил, глядя на заходящее солнце:
– Комбат, думаю, знает. Он же их допрашивал. Попробую выведать сегодня. Но, думаю, спецы запретили нашему комбату про это говорить.
– Это да… – согласился Водяной. – Зря сами не спросили.
– Чего мы молчали, братан? – сокрушался Фугас.
– Надо было побазарить за жизнь, – согласился Водяной. – Телефонами обменяться, адресами… А то как после войны найдём друг друга?
Водяной валял дурака. Фугас слушал его очень серьёзно. Потом вдруг засмеялся.
Через минуту Фугас, предлагая ещё одну сигарету, вкрадчиво спросил Вострицкого:
– Так нас не наградят?
Некоторое время Вострицкий думал о сдавшихся в плен.
Это были не простые ребята.
Вострицкий не воображал себя смелым – но он умел преодолевать страх, и считал себя – нормальным.
Он мог принудить собственное тело подняться и побежать в ту сторону, откуда стреляли.
Он мог мотаться по окопам, слыша свист стрелкового, миномётные исходящие, и никогда не забывать, куда следует и что собирается сообщить подчинённым.
Однажды он видел, как перед ним упал ВОГ, – и некоторое время ожидал взрыва, но ВОГ не разорвался, а Вострицкий не умер от страха.
Но сейчас он поймал себя на мысли, что точно не хотел бы встретиться со сдавшимися украинцами в рукопашной.
Едва ли не впервые Вострицкий ощутил тяжёлое и сумрачное уважение к противнику: ведь ещё вчера они были противниками – воевали с Вострицким, и странным образом его не убили.
