Дочка облегчила ему этот шаг, ещё по дороге сказав, что день рождения хочет справлять с подружками, – ну и славно, ну и замечательно, – значит, она его освободила, – ему только нужно купить ей подарок, но дочь и это предусмотрела, составив отцу список.
Он поехал и всё закупил – вполне себе скромный набор нужных и не самых дорогих вещей.
Дома ещё раз с женою обсудили взросление и характер дочери, и остались довольны этим разговором.
Лесенцов забрал дочь из школы – и всей семьёй они сходили пообедать в хорошее кафе.
Проведя в доме ещё ночь, рано утром, пока дочка спала, Лесенцов за три минуты собрался.
Жена тоже встала, и варила на кухне кофе в халате, который её полнил.
Кофе Лесенцов пить не стал.
С женой они попрощались на расстоянии в несколько метров.
– Надолго в этот раз? – спросила она.
– В Киев хочу вас свозить, – отшутился он. – Выберу маршрут.
Нужно было решить: зайти к дочери в комнату или не надо, – но была опасность, что она откроет глаза.
И что тогда?
Лесенцов всерьёз боялся, что у него остановится сердце.
Почти метнулся за дверь, стараясь никуда не смотреть, – чтоб не ловить себя на мысли, что в последний раз видит дочкины туфли, дочкину куртку, дочкин портфель, этот подъезд, это дерево во дворе, эти окна – на которые мельком глянул, – и, конечно же, увидел лицо дочери, приникшее к стеклу и совершенно бесстрастное: как если бы он смотрел сквозь воду на икону, упавшую на дно.
Лесенцов сел в такси и сбежал.
Корил себя: надо было найти время и рассказать дочери что-то – одну из историй, которые случились с ним, или просто поделиться наблюдениями и выводами, – и тогда бы она его, возможно, простила.
Если стрелять из подствольника с малого расстояния – противник не успевает услышать свист… Нет, не то.
Если самолёт сбрасывает бомбы прямо над тобой – значит, ты останешься жив… Опять не то.
Вот, вспомнил.
Однажды, когда только начинались первые артиллерийские бомбёжки, он вывозил детей из детского лагеря.
Дело происходило утром; дети собрались в школьный автобус; почему-то не было ни одного преподавателя – кажется, все взрослые уселись в следующий автобус, вместе с безапелляционно поторапливавшим их Лютиком. Лесенцов – в форме, с оружием – оказался с детьми один на один.
Им было от шести до десяти лет.
– Двигай! – велел Лесенцов водителю.
Держась двумя руками за верхние поручни, Лесенцов стоял меж сидений. Он мог бы потеснить кого-нибудь и усесться, но ему важно было, чтоб они видели его – и не волновались.
Автобус едва успел выехать за пределы детской базы, как туда прилетело из восьмидесятого миномёта: упало где-то возле хозяйственных блоков – взрыва никто не увидел, но все услышали.
– Гони же! – крикнул Лесенцов водителю.
Какое-то время в автобусе сохранялась набухающая тишина, но потом откуда-то с последних сидений раздалось подвывание, тут же кем-то подхваченное, – и спустя миг верещал и вопил весь автобус.
И каждый ребёнок полными слёз глазами смотрел на Лесенцова, требуя, чтоб он немедленно избавил их всех от происходящего.
…ему казалось, что дочь поняла бы, если б он рассказал ей об этом.
Лесенцов ехал в такси и сжимал в руке телефон: быть может, заполошно думал он, позвонить жене и рассказать ей историю про автобус? А она пусть перескажет дочери.
Нет?
Пусть тогда скажет ей, что он едет не от неё, а для неё.
Или и это будет непонятно?
Лесенцов всё-таки набрал жене – уже из аэропорта.
– Забыл что-то? – спросила она равнодушно.
Она всегда так разговаривала по телефону.
Лесенцов выдохнул, чтоб не ответить грубо.
– Как твои дела? – спросил он.
– Тебя действительно это интересует? – спросила жена, помолчав.
– Да. Интересует, – ответил он.
– Я беременна, – сказала она.
Лесенцов посмотрел на потолок зала вылета. Потолки были высокие и очень красивые. Он никогда никуда не вылетал с дочкой.
– Я верно тебя понял, что ты беременна уже один день? – спросил Лесенцов.
– Да. Уже один день. И я не ошибаюсь. В прошлый раз я тоже тебе сказала, что забеременела, уже через час. И не ошиблась.
Мимо Лесенцова прошёл старик в чёрной куртке, волоча сумку с отломанным колёсиком.
Сумка западала то на один бок, то на другой, и вела себя упрямо, как живая.
– Хочешь, я вас заберу? – спросил Лесенцов.
– Хочу.
Они стояли в пустой деревне; окопы расползались от крайних домов кривыми лучами.
Эти двое вышли через песчаный карьер с тыла прямо к посту.
Пост: шлагбаум посреди поля, преграждающий путь по битой дороге. Караульные – Водяной и Фугас – сидели на траве возле. Водяной разглядывал свои берцы: казалось бы, ботинки живут вместе – а стареют по-разному, словно правый болеет кожной болезнью. Фугас считал сигареты в пачке: одна осыпалась, до ужина оставалось ещё две, а после ужина придётся стрельнуть у кого-нибудь.
Подходящих увидели, когда те были метрах в ста. Сначала подумали: свои, батальонные. Пригляделись – нет, рожи незнакомые. Но идут ровно, неспешно, чуть устало – диверсанты так не ходят, а начальство – оно на машине приезжает.
