Спустя девять минут группа Лесенцова отошла: если точней, их стремительно эвакуировал подогнанный в “серую зону” транспорт.
Всё, что было расписано по секундам, – удалось.
Они не потеряли ни одного человека.
Самый главный Командир – которого все так и называли: Командир, – встретил Лесенцова на ополченской стороне и обнял до костного хруста. Он и сам бы пошёл с ними – но уже был не вправе, как государственный человек.
Три раза попросил пересказать случившееся в подробностях, – первые два раза заходился от восхищения и голубоглазого смеха, – но на третий раз, когда Лесенцов вспомнил про араба, выронившего знатно разрисованный АК-74, – прервал:
– Ты что? И не забрал? Не забрал такой автомат? Ну, бра-а-ат! – Командир говорил захлёбывающейся огорчённой скороговоркой. – Мы бы его на переговоры притащили! Они там молитвы свои рисуют! Притащили бы на переговоры и в морды ткнули европейцам: вот, вы говорили, у ваших киевских партнёров нет наёмников – как нет, когда у нас их стволы!
Конечно, Командир никуда б этот автомат не потащил. Просто он очень, по-детски, любил оружие, и обладал отличной коллекцией в несколько сотен стволов. Но такого автомата у него не было.
Лесенцов вдруг понял, что до сих пор не сделал Командиру ни одного подарка.
“А, была не была”, – подумал Лесенцов.
Взяв с собой одного человека – ополченца с нежнейшим позывным Лютик, на самом деле – огромного и ловкого, – того самого, что погубил арабского автоматчика, – Лесенцов спустя всего полтора часа решил вернуться и автомат забрать.
А чего? Наглость города, говорят, берёт.
Лесенцов – как бывало в юности, когда он готовился совершить нечто несусветное и дикое, – убедил себя разнообразными, и в ту минуту показавшимися убедительными доводами.
Скорей всего, никто не видел, как араб выронил свой “Калашников”. Да, лежит в комнате его труп, – ну так и в соседних помещениях мёртвые лежат; и все наверняка безоружные – они ж не ходили с автоматами по расположению.
А заросли там под окном такие, что туда миномёт можно уронить.
Противника там было – не больше взвода; теперь осталась, быть может, только половина.
Пока вытаскивали, а потом вывозили трупы и раненых, все умотались.
Наверняка выставили какое-то наблюдение, а оставшиеся уселись от огорчения бухать – это ж добробаты: они уверены, что второй раз в ту же дыру сегодня никто не попрётся.
Лесенцов и по своему опыту помнил: пережив поражение, бойцы неизбежно стремятся друг к другу – вызнать, что́ другие успели увидеть и понять; доказать себе и окружающим, что их, да, помяли, но не растоптали – и они ещё ответят.
К тому же Лесенцов знал ещё одну, правее, проходку через минные заграждения, – и сумел уговорить себя, что всех обхитрит.
Дело – на полчаса: зайти и выйти; главное – успеть, пока кто-то с пьяных глаз там не вспомнил: “…э, а ствол араба кто-нибудь видел?”.
Лютик на задуманное командиром смотрел скептически, однако ослушаться не мог, да и не оставил бы Лесенцова никогда.
Едва выползли из своих окопов, их засекли. Били так, что еле вернулись обратно.
Если б отошли в сторону противника чуть дальше – там и остались бы.
Шум стоял ещё полчаса.
Всё это время Лесенцов с Лютиком так и сидели в блиндаже, перекуривая.
– А я знал, что это плохая идея, – повторил Лютик раза три, пережидая, пока осыплется пыль при особенно близких разрывах, – будто это подлетала, грохотала и пылила та самая, воплощённая в оболочку, заряд и поражающие элементы, плохая идея.
“Да, дурость, – мысленно соглашался Лесенцов, жмурясь и отирая лицо. – Такая дурость в голове, что до июля можно не дожить. Как я вообще до такого докатился…”
Все эти месяцы ему казалось, что он живёт на другой стороне земного шара.
И хотя Лесенцов часто мотался в Ростов – и даже раз скатался до Москвы, – он всё равно и поверить не мог, что расстояние к его дому – такое малое.
Даже не надо было упираться и сдвигать земную ось. Просто купил билет на самолёт.
В родном городе едва не подгонял таксиста – так спешил.
Таксист всю дорогу разговаривал.
Лесенцов не ответил ему ни слова, и только время от времени косился на щёку сидевшего на водительском месте человека: неужели не чувствует, что я его убью, если он поймает ещё один мигающий светофор и встанет?
Попытался вспомнить, а когда ещё так торопился – и особого выбора не было: конечно, на свидание. К матери своей дочки.
Мужчина порой проживает огромную жизнь, порой – куцую, но этот вдохновенный, щекотный, удивительный комок в груди ощущает считанные разы. Когда идёт к любимой женщине. Когда уходит от нелюбимой женщины. И несколько раз посредине.
И тут вдруг пришло если не подобное – всё-таки иное по составу, – но не менее острое чувство: желание встретиться немедленно, услышать детский голос, прикоснуться – как причаститься.
У него до сих пор имелся ключ от дома, – в конце концов, это была его квартира.
Войдя, он услышал, как дочь спрыгнула с высокой своей кровати, и пробежала несколько шагов по детской комнате.
