Мудрость Филарета охватывала все значение распространения Священного Писания среди русского народа, тогда еще не отравленного ядом ложного просвещения, кроме высших его классов. И по этой причине он принял участие в работах Библейского общества, ибо ему казалось, что за библейское дело должны взяться церковные силы,
Но прошло почти полвека, и только стареющему митрополиту Филарету удалось увидеть осуществление заветного желания всей своей жизни: выхода в свет Священного Писания на русском языке.
Это событие совершилось уже в царствование императора Александра II. Государь этот был с ним в переписке, и в его царствование митрополит пользовался всегда неизменным почетом. Митрополит Филарет редактировал по поручению Государя Манифест об освобождении крестьян.
В 1824 г., через три года после вступления митрополита Филарета на Московскую кафедру, произошло значительное событие в его жизни: ему представился иеромонах Антоний (Медведев), который в качестве богомольца объезжал святые места в России и прибыл для поклонения в Сергиеву Лавру. Беседа с о. Антонием произвела на митрополита Филарета глубокое впечатление, и ровно через семь лет он вызвал его для того, чтобы назначить наместником Троице-Сергиевой Лавры. Архимандрит Антоний пробыл на этой должности 46 лет.
Митрополита и наместника связывала всю их жизнь совершенно исключительная духовная близость. Это объясняется тем, что оба они были истинными монахами в самом глубоком смысле этого слова и, кроме того, оба были последователями святоотеческого учения о внутреннем делании. В письме митрополита к наместнику мы читаем: «Суждениям старца Паисия и старца Серафима покоряюсь... Прекрасный совет о. Серафима не бранить за порок, а только показывать его срам и последствие. Молитвы старца да помогут нам научиться исполнением»161.
«Как это нередко встречается в особенных натурах, — писал профессор П. С. Казанский в своем “Очерке жизни архимандрита Антония”, — в (митрополите) Филарете совмещались по-видимому несовместимые свойства. При глубоком критическом уме, он от детства до могилы сохранил детскую веру; при строгости и малодоступности к подчиненным, при величавости в официальных отношениях, был прост в домашней жизни и искренно смирен в мнении о себе; при сухости и холодности внешнего обращения, он имел любящее, доверчивое сердце. Тонкий политик в делах, он мало знал практическую жизнь и людей и жил в своего рода идеальном мире. В заветной черте, которою оградил он себя как начальник, была тропа, которою можно было дойти прямо до его сердца, — он был монах. В своей частной нравственно-религиозной жизни он охотно становился в ряды последних послушников; с благоговением внимал словам лиц, которых считал высокими в духовной жизни; счастьем считал их молитвенную память о нем; юродивые, блаженные находили у него свободный доступ. Образы древнего иночества постоянно носились пред его духовным взором, и сердце его стремилось к общению с этим миром патериков и древних житий... С этой стороны нашел близкий и скорый доступ к сердцу митрополита Филарета архимандрит Антоний, именно как к монаху... Порывами духа своего он (о. Антоний) и сам часто стремился сблизиться с этим миром избранных подвижников, идти их путем к Царствию Небесному... Внимательно следил он за особыми опытами духовной жизни и проявлениями благодати Божией в Сергиевой Лавре и делился своими наблюдениями с митрополитом Филаретом, сочувствовавшим глубоко всем таким явлениям»162.
Для ищущих пустыни и безмолвия о. Антоний устроил в трех верстах от Лавры Гефсиманский скит. Одна за другой возникали уединенные келлии в лесу, и в них совершались подвиги поста, молитвы, молчания...
