стью овладел ее пальцами, и, повторив то же самое со второй
рукой, начал овладевать ногами; наконец, нос Варфоломея
уткнулся во внутреннюю часть ее затылка; несколько мощных
ударов освободили женскую голову от женщины, мозгов и
крошева черепа, и лицо Варфоломея аккуратно вылупилось из
ее лобной доли; спустя несколько часов кожа плотно облепила
его кожу, все лишнее отошло, вывалилось или вылилось на
пол; сдвинув раздвинутые ребра в первоначальную позицию,
Варфоломей будто застегнул корсет, оставаясь внутри ее тела.
Теперь необходимо было заштопать платье, и нацепить парик,
чтобы было не видно, что на Его новом затылке — Ее прежнее
лицо; спустив тонкие белесые волосы до плеч, он скрыл ее
254
Нежность к мертвым
присутствие, ее смерть, ее тревогу; Варфоломей поднялся из
подвала, просунув своего дружка сквозь ее надломанное лоно,
пес радостно начал подлизываться к Бенедикту и облизывать
его руки, склонившись на колени и зияя женским окровавлен-
ным анусом.
Если у Дома случались проблемы с законом, строительны-
ми компаниями, прочей глупостью (когда какой-нибудь поч-
тальон делился своими сумрачными ощущениями, любовник
погибшего медиума обращался в газету с сенсационным разо-
блачением на Сен-Жермен, когда случалось что-нибудь еще),
Дом переезжал; иногда он полностью обновлял свое тело, а
иногда лишь оттачивал особенности. Медиумы на втором этаже
менялись на художников, путаный сад отдавался детям цветов
и обращался в их кладбище, спальни становились городскими
моргами, а коридоры — зимними проспектами; иногда комнаты
отдавались странствующим пилигримам, а любителям тайн,
Дом позволял сущую вечность плутать в таинственных перехо-
дах, искать выходы из спален и нескончаемых анфилад. Имена
хозяев, их профессии менялись, банковские счета перетекали
из Швейцарии в Австрию и обратно, деньги тратились на ме-
ценатство поэтам, политическим и военным деятелям, получа-
лись из таинственных источников, которые всегда были окро-
вавлены и туманны; казалось, мистер Бенедикт действует сво-
им излюбленным способом, лишенный изящества, он принуж-
дал тех или иных отписывать свои состояния в пользу Дома, а
затем умирать, иногда мучительно, а иногда нет. Часто он то-
пил своих знакомых в лабиринте, в тревоге и воспоминаниях
об умерших детях. Иногда он посещал сиротские приюты, и
приглашал осироченных в свой загородный Дом (тогда он се-
лился где-то на отшибе, имел какую-то легенду и сказку; часто
высился посреди кладбища, обычно индейского, и, вообще,
тяготел к клише и штампам мыльных фильмов ужасов, насе-
ляющие его персонажи были картоны, трагедия развивалась
фарсом и шуткой, настоящая же драма светилась в оголенном
сердце Греты, вся эта кровь, античная агония разворачивалась
для нее одной, своей мишурой обогащая нескончаемый кошмар
ее снов, питая чувство вины и ответственности), где Варфоло-
мей надевал накрахмаленный пеньюар, и называл какую-
нибудь сиротку «ах, моя маленькая Гретель, пойди-ка помоги
255
Илья Данишевский
мне на кухне». Кошмар был невидим, его воняющая мертвеца-
ми репрезентация не имела значение, лишь усугубляла жизнь
Греты, парфюмы, платья, платьюшки и любовники, ничто не
могло ее утолить, вереница хитросплетенных тел напоминала
механизм часов, извращения без ограничений и ответственно-
сти растащили ее Я на куски, эти куски жарились на ярком
солнце Ривьеры и корчились на крючьях пса по имени Варфо-
ломей; иногда Грета писала письма матери, и Бенедикт гово-
рил, что отправляет их, конечно, отправляет, но на самом деле
мама умерла давным-давно, Грета не имели никакой привязки
к реальности, никакой возможности выпутаться из всего этого,
она даже не знала, как жить без этой безграничности, что слу-
читься, если Бенедикт бросит ее, если Дома не будет, что слу-
чится, если однажды случится Перемена… весь этот ад нагро-
мождался и выстраивался ради одного единственного выстрела
в сердце Греты, все работало синхронно и вычурно, все при-
учало ее к богатству-распутству-фантазиям, ради минуты, когда
нескончаемость завершится.
Бенедикт дал ей все, что она могла вообразить, все, о чем
может мечтать женщина. Подарил ей внешность Греты Гарбо,
дал ей имя Греты, волшебный Дом, пса, как символ семейного
счастья, мужа и супружеские ночи. Он выбрал одну из всех, и
подарил ей тьму. Себя и свою тьму, свой дом-тьму и пса тьмы.
В своей комнате Бенедикт пишет письмо Джеффи, в своей
комнате Бенедикт стаскивает через голову человеческую кожу
и становится самим собой. Грета знает, что ее муж — танцор
театра Шута, что он называет себя ангелом с тысячью дьяволь-
ских лиц, это ничего не значит.
Вначале Дом был просто Домом, девочка из провинции ра-
довалась белым шторкам и коричневым гардинам, большому
