псу и мужу в строгой рубахе. Распутство зрело в ее психике,
как раковая опухоль; распутство всегда раскручивает свои
кольца в атмосфере полнейшей возможности и безнаказанно-
сти. Когда ее звали вовсе не Грета, она была Алисией, в ша-
почке и мантии магистра, она имела скудные мечты, будто
сворованные у тысячи других женщин, и не знала, реализуются
ли они, ворвутся ли в реальность, или так и останутся внутри;
раньше она жила исключительно внутренней жизнью, пока
Дом не позволил все внутреннее воплотить, самое страшное
256
Нежность к мертвым
внутреннее, самое влажное внутреннее, самое запрещенное и не
имеющее имен. Она любила кинематограф, вмуровывала себя в
каждый кадр, жила потусторонней жизнью, пока не пришел
Бенедикт. Кажется, тогда его звали мистер Бомонд, и Алисия
не была его первой женой, может быть, какой-то тридцатой
или какой-то, Алисию это не волновало, она больше не думала
о прошлом, казалось, внутренняя жизнь не имеет предела, даже
в разврате нельзя достичь конца, но теперь ощущается, что
периферия близко, она скомбинировала тела во всех возмож-
ных вариантах, испробовала и выпила сок, количество цветов и
комбинаций оказалось истощаемым, Бенедикт позволил ей
убедиться в этом на собственном примере. «Ты будешь иметь
все», сказал он и сказал правду, он был многодушен и никогда
не имел повода лгать, «но когда-нибудь ты упадешь, Грета, и я
отниму у тебя все; все перестанет принадлежать тебе, Я, мой
Дом, мой Пес, все это исчезнет и растворится когда-нибудь,
когда ты нарушишь нашу черту, наши правила, я не запрещаю
тебе мыслить, поглощать, комбинировать, выплескивать нару-
жу, но есть определенный свод правил, по которому мы живем.
Мой Дом не умеет прощать, я отниму у тебя все, когда ты
упадешь, твою внешность — потому что это МОЯ внешность,
которую ты одолжила — мою жизнь, которую ты взяла, меня и
моего пса, этот Дом, вся ты уйдешь в туну, как только нару-
шишь одно из правил. Мы будем играть с тобой, Грета, мы
будем играть с тобой столько, сколько у тебя получится. Ты не
можешь победить. Мы играем тысячелетия, разными жизнями,
разными женщинами и мужчинами, не спрашивай кто мы, это
не важно, я дам тебе все, если ты выйдешь за меня замуж», –
сказал Бенедикт, именно это он сказал, когда Алисия спусти-
лась с постамента, путаясь в своей мантии магистра, когда
обняла маму, когда отец поцеловал ее в висок и прижал к гру-
ди ЕЕ диплом, будто собственное достояние, когда Алисия уже
не могла думать, до того бархатная шапочка сдавила виски,
когда она вышла в большой мир… кажется, иногда ей снились
странные сны, что-то вроде Башни, которая растет на морском
дне и вокруг которой водят хоровод страшные люди-змеи, наги
или дети индуистской Кали, и, вероятно, это было предчувст-
вием Бомонда и его своры. Вечер под липами, Унтер ден Лин-
ден, когда ее бросил Боб, был теплым, медленно начиналась
ночь, в соседних кофейнях мололи кофе, Алисия не могла ни-
257
Илья Данишевский
чего понять, никакие кинопремьеры не могли проникнуть в нее
глубоко, она увязла, перестала различать цвета, отец развелся с
матерью, почему-то он ушел к секретарше, и почему-то Алисия
не злилась на него, она была спокойна и даже была на его
свадьбе, он венчался, Алисия поздравила его и его новую жену,
а потом вернулась к матери и сочувствовала ей, ощущение
двоедушия не мучило Алисию, Алисию ничего не мучило, в тот
вечер, когда она шла по Унтер ден Линден, ее не мучило даже
расставание с Бобом, почему-то не было ничего, кроме про-
страции, безраздельной пустоты, был вечер, потом была ночь,
потом было утро, прошлое и будущее почему-то скомкалось, а
когда Алисия заснула, ей вновь мерещилась Башня и люди-
змеи, то были теплые сны, после которых все тело не хочет
просыпаться, разморено, расширены поры, влажная промеж-
ность, и кажется, что внутри живет болезнь, потому что бук-
вально не можешь выпутаться из морока; а потом был еще этот
сон, и еще, воспоминание о сестренке, которая раскачивается
на качелях, о матери, которая гаснет посреди супружеской
кровати, о самой этой кровати, душно пахнущей отцом, о ярких
эротических вспышках, которые пронзают тело, когда думаешь
об отце, о каких-то особых его проявлениях, вновь о Башне, о
людях-змеях; ватное тело преследовало Алисию с мужчинами и
не хотело отпускать, ей казалось, что она бредит или бредет по
морскому дну, она кричала и притворялась, что чувствует,
разыгрывала сценки, играла эмоции, она ощущала, что она —
уже не она, а какая-то другая женщина, или куст или кошка,
что-то инородное Алисии, уже не та Алисия в мантии магист-
ра, и даже не та Алисия, которая была на отцовской свадьбе,
будто была тысяча этих женщин и все они ютились в одном
теле, но этому не было психологического термина, но это не
