шизофрения, нет, просто будто она быстро шагает по лестнице,
или в примерочной кабинке меряет множество платьев, будто
ничего и не меняется, но каждый последующий день — пусть и
похож на предыдущий — уже совсем другая Алисия вылупля-
ется из вчерашней Алисии, и это сны с Башней, сны с людьми-
рыбами, она посещала отца или оставалась у матери, они не
замечали никаких изменений, один был почему-то счастлив
новой жизни, а другая почему-то несчастна, хотя и то, и то
было сухокожим и не имеющим никакого отношения к дейст-
вительности. Кажется, они встретились вечером, или ночью,
258
Нежность к мертвым
может даже, ближе к утру, может и так, мистер Бомонд (тогда
его звали так) представился коллекционером ценностей, он вел
большого ротвейлера и остановился в парке для чтения газеты,
прямо под фонарем. Алисия подумала, что его выгнала жена
или любовница, может быть, что-то другое, и подумала, что
ищет насилия, не против остаться с этим Бомондом на сегодня-
завтра-потом, пока не надоест, ни одному человеку не удава-
лось впутать Алисию в свои игры и свое поле, но она была не
против этого человека и его собаки, она не желала этого, но и
не противилась. «Мой Дом переезжает» сказал он, свет фонаря
просвечивал тонкую кожу на его лице, Алисии показалось, что
этот господин только притворяется человеком, а на самом деле
больше похож на нага из ее снов, какая-то скользкость, какая-
то чешуя была внутри него, змеиные движения и нескончаемая
скука.
Грета испробовала все виды человеческой внешности,
длинный нос, короткий нос, сутулость, красота, отрезанная
после рака грудь, светлые волосы, лысый череп, гермафроди-
тизм; сотни имен, человеческие годы скомкались, не оставив на
ней складок, мама успела умереть, папа, его ребенок от новой
жены, с которым Грета так и не познакомилась, прошлое и
будущее существовало внутри Дома, ни прошлое ни будущее
ничего не значило, Дом скорее выпивал эмоции, чем дарил их,
хотя казалось совсем иначе, казалось будто что-то приобретает-
ся, Грета в убыток под множеством имен, в множестве тел, с
тысячью выдуманных биографий. Годы они отсчитывали ми-
молетными увлечениями, цепочкой самообманов, Бенедикт
начинал свою вечность с Иуды Искариота, Варфоломей с 1435
года, но он никогда не рассказывал деталей, Грета, по идее,
отсчитала девяностый год с того дня, когда она встретила муж-
чину и его пса на лавочке в Берлине, а может и несколько
больше или меньше, дьявольская сила умела скручивать годы в
пружину, каждая спираль, каждый сгиб которой назывался
болью и никак иначе. Были какие-то другие, кто приходил в
Дом, какие-то друзья Бенедикта, они никогда не рассказывали
своих историй, останавливались в комнатах для гостей, обстав-
ляя их по собственной фантазии, обычно они не показывали
свои чудовищные лица, а притворялись людьми, все были веж-
ливы по последней моде, изучившие тысячи моделей и этике-
259
Илья Данишевский
тов, но никогда не обращались с Гретой, будто с ровней; мало
кто продолжал охоту за смертными, всем бесконечно наскучи-
ли эти мягкие игрушки с ломкими душами, вся кровавая буф-
фонада продолжала раскручиваться исключительно ради Греты,
исключительно ради инерции, или самого Дома, который, мо-
жет статься и так, работал на человеческой крови или челове-
ческих криках.
Дамы обсуждают Сенеку, а еще шестую эклогу, бракосоче-
тание со смертью на чердаке, девичник среди пыльных полок,
Варфоломей ползает на четвереньках вокруг, очерчивая кровью
сансару вокруг их сложенных в лотос ног, кто-то подзывает его
к себе, он ластится, но дамы не гладят мертвую челюсть, мерт-
вую кожу, оголенные собачьи ляжки. Иногда Грете требуются
излишества, переборы в излишествах, протяженности, лесбий-
ские оргии, расширенная оптика, глубокий и низменный ужас:
закрыть глаза, когда какое-то инородное и лучше незнакомое
тело изучает твои закоулки, может, светская дама, а может,
Варфоломей, в поцелуях сквозь темноту не понять; кто-то вса-
сывает в себя темноту, а затем выдувает ее, нити слюны, в
Грету, кто-то небрежно целует промежность, кто-то сегодня
Сапфо, кто-то Алкей, Грета переодевается в мужское платье,
чтобы вступить в брак с невинной девушкой на чердаке; Вар-
фоломей клеит ей усики а-ля Сальвадор, барочные туфли и
шелковые шаровары… иногда излишества притупляют воспри-
ятие, иногда начинаются крики, иногда сама Грета начинает
кричать, будто разум наполнен светом, и вот она, в свете софи-
тов, распутничает в будничном аду, ад имеет формы, запахи,
персоналии, тогда она особенно ярко видит Варфоломея, демо-
на в шутовской наготе изувеченного человеческого тела, но не
человека; когда Грета кричит, пес дергает носом и пьет ее
страх, но отсюда нельзя сбежать; когда Варфоломей выпивает
весь страх Греты, он вновь становится просто псом, а она про-
