сто аристократкой в чудном Доме, она снова мечтает о пере-
планировке, и Дом неукоснительно меняется вслед за ее мыс-
лями, иногда его коридоры и катакомбы ломаются, лопаются с
пронзительным звуком, какая-то жертва навсегда остается в
комнате, а комната уже не существует, и человек бьется о пус-
тоту, Грета уже перестроила Дом, Дом уже находится в Санкт-
Петербурге, уже на Маврикии, уже белокожие и сухопарые
260
Нежность к мертвым
немки (геморрой, у некоторых губы обезображены какой-то
болезнью, с которой стыдно идти к врачу, иногда они не бреют
ноги, а их мужьям все равно, они плодовиты, они не кричат
под мужьями, но они плодовиты, они не кричат при родах и у
них не бывает разрывов) меняются на балийских распутниц,
Дом становится борделем где-нибудь на Сараваке или в Бад-
жистане, тогда Грета на пару минут выдыхает, приобретая но-
вые качества и свойства. Она уже Кали, уже Дурга, уже демо-
ническое божество, которое коронуют ожерельем из человече-
ских ногтей, бусами из детских черепков, вручают нож, а ее
Дом выстроен из досок затонувших кораблей или остатков
древней дыбы, а может виселицы, она какая-нибудь Иччипака-
лотоль посреди Мексики, рыжекожие, будто ржавые, мужчины
совокупляют ее на полу и осыпают перьями священных попу-
гаев или дуют в ее честь сквозь засушенную рыбу-шар, обли-
вают ей тело рисовой водкой, но очень быстро все это превра-
щается в ничто. Когда она выглядывает в окно, видит очеред-
ной пейзаж, очередные схематично выстроенные линии, чужие
горизонты и пустулезные души, какой-то мужчина застревает в
какой-то женщине, Грета меняет имя, мужчин, любовниц, сти-
ли и почерки, прически, страны, гардеробы, пристрастия, ору-
дия убийств, ласки и боль, все остальное, самое важное, са-
кральный центр, не поддается изменениям. Она обросла воспо-
минаниями, но нечего вспомнить, видимый лоск, как кожа,
сходит от пары резких ударов ножа, избирательная память
вновь выхватывает: шапочка, мантия, Боб, фонарь, мужчина и
пес, море, да, дальнейшее напоминает море, его трудно рассечь
на отдельные волны, протуберанцы, белую слякоть и трупы
медуз на пляже, отдельные рыбы и косяки, вот что остальное,
годы спутаны в узел, шестая эклога, пятая буколика, семнадца-
тый мужчина, магия чисел дает нескончаемый набор вариантов,
комбинации плоти подошли к концу в тот год, что ознаменован
Гретой Гарбо, Гарбо катилась к закату, маячила очередная и
безликая цель, наименование, подъезд, сигарета, детское тельце,
ночь упала вниз, небо скрутило запястья, Бартоломей (он уже
сменил имя) сказал «ты надоела нам, Грета, ты надоела нам…»
Как бы не выглядел Дом, внутри него оставалось что-то
подобное сердцу, неизменяемый угол или стержень, эта комна-
та не была похожа ни на что, и подходила лишь для того, что
261
Илья Данишевский
общно называется мессой. Из черного мрамора, украшенная
цветами, несколькими метрами мужских кишок, пуповинкой
мертворожденного и чего-то еще была сделана Черная Марта,
или Черная Кали, или Черная Мадонна — имя не имеет значе-
ние — неведомое божество Дома, оно единственное знало ответ
«да» или «нет», Бартоломей называл ее Эрешкигаль-Дасшагаль,
небесная мышца. Она знала все ответы, жить или нет, но нико-
гда не отвечала; вокруг нее собирались чудовища, Грета наблю-
дала, как они бьются и корчатся, зная, что даже им нужен ка-
кой-то нексус, чтобы обвинить его в пропасти, боготворить
ради смысла, нужна была эта безжизненная Дасшагаль, статуя
уродливой женщины, чтобы нарицать ее, коверкать, к чему-то
стягивать всеобщую бессмысленность; они придумывали обря-
ды и обращения, бились вокруг нее, оргиальный воздух окуты-
вал Эрешкигаль, но она никогда не отвечала своим паломни-
кам, она была всегда, она будет, она будто хранила заповеди
Иного Народа, но Грета не могла понять, почему именно она,
почему именно так и не иначе, почему она есть, почему нет
ничего другого, черная королева тех, кто в фарсе инфернальной
поволоки дурил смертных развратом и роскошью. Грета при-
нимала участие в оргиях у ног статуи, теплый член Джеффи
Невенмейера, рукой она задевала ногу Богини, колючий мра-
морный остов, и представляла Башню на морском дне, скольз-
кое нечто внутри живота, как беременность или ВИЧ, нельзя
сказать точно, а Дом менялся на глазах прямо во время этой
вечности, семяиспускание, следующий, следующая, холодные
пальцы оставались мрамором, менялись эпохи, выраженные
кишками, и эти кишки обвивали шею Дасшагаль, будто знача
бесконечность Грет, которых насиловали у массивного извая-
ния, бесконечность кругов — в этих бусах, браслетах, и тлен-
ность в черепках, пуповинках, в оргии, которая, как море, Грета
распадалась на составляющие, Греты уже не было, но Грета
была… холодная, как Дасшагаль, позабывшая свое истинное
