менять никогда), и те, которые стояли друг напротив друга,
образуя зеркальный коридор… иногда Грета забывалась и на
264
Нежность к мертвым
лезвии бритвы, становилась Ирадингой в балийских деревнях,
Екатериной в мужицких деревнях, нравственность — как серая
слякоть, обволакивающая кости; наверное, каждая проходила
стадии разврата (а может, и каждый, ведь неясно, принимал ли
Бомонд женские формы, чтобы Выходить замуж, или же оста-
вался в мужских, но Выходил замуж, или где-то в параллели
существовал другой Дом, где молились мужскому божеству, а
хозяином был мужчина… наверняка, было нечто такое, чтобы
путать и мужчин), распада, убийства, а потом ее вечность об-
рывалась, когда она чистила зубы или случайно видела Пикас-
со, почти наверняка Они подтасовывали, хотя, может и нет,
ведь какая разница, пусть одну лишь Грету триста столетий
или триста девчонок по сто лет на каждую, какая к чертям
разница, неясно, может и истинно, что только Дасшагаль знает
«да» или «нет»… Грета просыпалась и просила мужа «оставь
меня чистой!» и тот обнимал ее талию (а рядом был Варфоло-
мей), начинал утро, кончал на ее зад и говорил Да, а Грета
делала шаг в еще один день, она знала лишь то, что жизнь не
имеет смысла, она знала лишь то, что каждое ее движение — по
дороге к Концу — и ничего другого, и как вообще знать хоть
что-то, когда Дом меняется по воле твоих желаний, когда Пес
— это труп; когда муж — это что-то, имеющее тысячи лиц, когда
ты — бесформенное мясо, облепившее кости; когда жизнь ле-
жит в ногах Дасшагаль, когда девственницы говорят тебе Да, и
ты делаешь с ними свою волю, когда все пребывает в кошмаре
и безраздельности, когда каждый день — все обрывается или не
обрывается — страшные сны, утонувшие поэты (Георг Гейм?) и
знание, что однажды лицо черной богини посмотрит в твое
лицо и ответит Да на вечный вопрос, когда-нибудь она скажет
Да, когда-нибудь все говорит Да, так тело уступает смерти, Да,
она когда-нибудь скажет Да, но Грета этого не боится, потому
что она уже не Грета, век Гарбо подошел к концу, начинается
другая эпоха, которой тоже — Да — наступит конец, и будет
что-то еще в безграничном Доме. За окном были слизистые
облака, вновь Париж, она проснулась в Ионе Евы Грин, ворва-
лась в это новое сквозь «Мечтателей», Бартоломей сбрил ста-
рую кожу со своего лица и надел новую, Варфоломей остался
при старом имени и старых шрамах, Ева проснулась от того,
что хлопнула дверь, Варфоломей вышел на улицу искать себе
женщину, Ева проснулась и не знала, какое сегодня число, она
265
Илья Данишевский
увидела, что постель пуста, ее будто пронзило, что сегодня
Дасшагаль сказала Да, может быть, это минута правила № 4000
— не просыпайся — а потом поняла, что нет, она все еще внутри
Дома, и эта победа на ее языке была, как полное поражение…
все повторится вновь, каждую минуту она почему-то ждала и
радовалась Концу, но Конца не было, вечность и вечность бес-
конечных Нет продолжала разворачивать кольца, хлопнула
дверь, Варфоломей вернулся с прогулки, Бартоломей в новом
лице зашел в спальню, Ева попросила его «оставь меня чис-
той!» и он ничего не ответил ей, еще один слизистый день. В
сердце будто вставлен стальной стержень. Вращается. И враща-
ет вслед за собой все остальное: сердце, декорации, Еву, осо-
бенно, Еву. Он кончил на ее зад и сказал Да, началось новое
утро, с рождением Ева, и она начала вживаться в это новое
имя и новое тело, изучать ногами обновленный за годы отсут-
ствия Париж, новые туфли, стрижка, безграничный клубок
темноты застрял где-то в клапане сердца, с рождением Ева, она
наделал свежее платье и вышла на улицу, чтобы увидеть — как
сегодня выглядит Дом, его фасад, его плоть, какого цвета его
не знающие времени стены.
266
Нежность к мертвым
7. Нико 2/2
Королева с Адамовым яблоком обречена на бесконечную
боль. Когда ты слишком долго трогаешь его, чтобы оно скры-
лось внутри шеи, твои мышцы начинают безустанно ныть,
напоминать об этом выпирающем меж вен проклятье. Ты на-
чинаешь задыхаться и теряешь понимание: боль рождается от
того, что ты — мужчина, и это внутренняя боль, или оттого, что
постоянно мнешь шею в надежде избавиться от напоминаний?
Пока Нико была человеком — пусть и странным человеком
— она не знала о такой вещи, как эвтаназия. В ее комнате на-
шлось бы достаточно вещей, чтобы лишить себя жизни. Но она
не знала о том, что такое существует, и продолжала расти,
запертая, гниющая заживо и замурованная в кожаный гроб
мужского тела.
Теперь она знает…
…как знает, что такой ее создал Лунный свет и таинствен-
ная Отец. Те, кому молятся проклятые и педерасты, породил
Нико с этим уродливым кадыком и этим черноватым от грязи
отростком между ног. Противный господин Ночи создала Нико
танцовщицей боли, – то есть по образу и подобию. И там, где
