индусские монахи говорят, что нужно разворотить себе кости и
суставы, чтобы продолжить танцевать, игнорируя плоть и иг-
норируя боль, Нико не могла ничего игнорировать, она лелеяла
в себе ненависть и злобу. Красные, раскаленные до предела
внутренности обжигали ее нутро и выжигали его до черного.
Дым горелого мяса и беспробудной ночи, беспробудной похоти.
Когда приходил Джекоб, она была растением. Растением,
что танцует над своим горшком, с тонкими листьями рук и
бессловесным голосом. Как змея поднимается из темноты
горшка по зову факира, Нико по зову лунного света танцевала,
поднявшись над горькой правдой о собственной мужественно-
сти. О, влажные сны!
…любила!
267
Илья Данишевский
Как дождь, окрашенный луной. Как дыхание спящего ко-
тенка на твоих коленях. И как мужчину. Совсем не такой лю-
бовью, что изображена потаскушной Девой Голода на «Свадьбе
Бархатного Короля», где мужчина раздираем мыслью о дозво-
ленности самого факта мысли и чувства. Не так, как на этой
картине, где мужчина с горем в сердце — Джекоб Блём — лю-
бит мужчину. В Нико и ее мужском теле родилось к нему то
истинно женское, похожее на холодную змею, похожую на
медленно раскручивающего кольца удава — истинное женское
чувство — полностью поглотить Блёма собой и погрузить его в
свой бездонный желудок. Быть женой сумасшедшего, обожать
его безумие. В темноте…
Когда Нико поняла все это — уже после Его гибели — она
начала очень долгий путь. Ей казалось, что жизнь ее отныне,
после яркого пожара, подобна жизни колокола. Тот просыпает-
ся несколько раз в день под верной рукой звонаря, и движется
в своей жизни, оставаясь недвижимым и подвешенным на ко-
локольне. Так и Нико, будто бронзовый колокол, вроде и иска-
ла Джекоба Блёма, но в своих поисках топталась на месте.
Везде, по всему миру, можно было найти сплетни и слухи
о его имени и имени множества других. Тех, у кого множество,
может быть и сотни имен. Бесконечное море имен поглотило
ее.
Нико топталась на месте, да. Она сжевала себя печалью, и
питалась ей, на десерт предпочитая маленьких девочек из про-
винциальных городков Штатов. Она кралась через мир и была
похожа на циркового урода, который сорвался с цепи. В ее
походке и жестах давно смешалось мужское и женское, или же
давно не стало ни того, ни другого, и танцовщица с яблоком
Адама на шее превратилась в жадное до мяса и рефлексии
чудовище.
Ее пищей были многочисленные поклонники ЗОЖ, пра-
ведные ёбари малолетних, покупатели книг о правильной бере-
менности: будь то смерзшиеся без чувств камни мужских сер-
дец, которые впотьмах не разберают в Нико мужчины и берут
ее силой; женщины, нашедшие в ее согнутом позвоночнике
плач давно умершего от туберкулеза ребенка; старые сморщен-
ные бабки, в движении на четвереньках различат в танцовщице
шелудивого пса и нальют молока…
268
Нежность к мертвым
Таких же девушек давно не отыскать среди больших горо-
дов. Нико, замершая на холме, смотрит на пасторальную дере-
вушку и черный лес, среди деревьев, перевитых друг другом —
и ненависть к этой твари в капоре, к ее веселым кудряшкам,
девичеству сразу родились в танцовщице.
И когда девчушка спустилась к лесу, шурша юбкой и до-
вольно большим пластиковым пакетом (он был скользким,
сквозь дно просачивалась густая кровь, набухала, падала на
землю; кровь и девушка совсем не смотрелись рядом, но меж
тем были чем-то единым), Нико шершавым движением косну-
лась ее шеи-без-всяких-там-яблок.
Ее звали Бекки (не та ли это Бекки, друзья, что отправи-
лась под кладбищенские стоки искать младенца? Постаревшая
и возросшая Бекки? Хуесоска Тома мать его Сойра?), а вторую
Нико. Вместе они смотрелись единым целым, как если по
большому портрету полоснули ножом, а потом соединили две
отрезанные друг от друга половины вместе: хищная танцовщи-
ца с лысиной и слюнявыми губами, в этой хламиде на голое
тело и сорванных с какой-то убитой чешках; и Бекки, вся вы-
лизанная чьим-то старательным языком, хладносердечная, пре-
красная, никогда не любившая… с этим пакетом, из которого на
землю течет кровь. Дева Голода и Богоматерь-Убийц-Нуво.
Когда вместе они шли по лесной тропе, Нико, наконец,
стала еще и Богоматерью Цветов, с хищной улыбкой прожжен-
ного сутенера, походкой избитой под ребра ножом шлюхи — и
глазами зарезанного агнца, когда все вены лопнули и красно-
той заплыл белок.
Вместе они двигались в сторону самой глухой из чащ. Ще-
бетала Бекки, радостно рассказала темной тени, что появилась
у ее тапочек на плоской подошве — тени по имени Нико о
мальчиках и Маноло Бланиках; и что вчера отпраздновали
вусмерть Бал Первоапрельского Дурака, и сегодня пришло
время заметать следы. Вряд ли она сказала бы это кому-то,
кроме Нико, этой странной темноте, имеющей плоть, что вчера
пили до утра и играли в Кровавые Кости: вначале на желания,
а потом и на жизни.
