я. Ты двинешься, потому что подумаешь, будто виновен я,
будто не ты виновен и будто не ты первый, комплекс Гумберта
начнет отныне плодиться, как гнилой плод порождает в себе
зло; семена ярости посеяны в Лолиту, и теперь они взойдут
урожаем кошмара по всей земле. Бойся за тех благочестивых
отцов, кто вплетал до этой минуты ленты в косы своих доче-
рей, теперь их блудливый взгляд цепляется за крохотные ро-
динки на их шеях. По ночам родинки начинают звать. Зов
будет услышан. Все предрешено, Гумберт, с минуты, как ты
рассказал мне о себе, с тех пор, как о тебе узнало человечест-
во… он спрашивает «можно Гумберту, но почему нельзя мне?»
и отвечаешь «можно каждому!», даже если не хочешь отвечать
подобное»
Саломея ушла, – закончил свою историю Джекоб. «Ушла,
скрылась здесь, в глубине тихого кладбища. Так мне сказали. В
кабаках всегда рассказывают истину!»
Они никогда не уходит. Гумберт слышит скрип несмазан-
ных колес ее велосипеда. Иногда она катается по дому и пыта-
ется что-то сказать. Иногда Гумберт видит их в темноте. Там,
на улице, за оградой из суеверий. Маленькую Ло и своего отца.
Малиновое от ожогов тело в одежде крохотной девочки и го-
ленькая Долорес, волосы уже выпали, рана на черепе страшна
и вульгарна, позвоночник вышел наружу, как нежный младен-
ческий хрящ, в ореоле вен и детского непонимания. Эта пара
ходит вокруг дома. Голенькая Ло и обугленный до черноты
отец. Сожженная рука трясет погремушку, и Гумберт просыпа-
ется от гула литавр, от рыбы-погремушки детских воспомина-
ний: отец, как старая змея, в сером кресле, кожа и кресло сли-
ваются в одно, он призывает к себе звоном погремушки. Со-
жженный мужчина и голая Ло плывут сквозь сумрак и сквозь
туман, недосягаемые и чудовищные. Иногда они стучатся в
двери. Поэтому Гумберт сдает свой дом чужакам. Ангельские
крылья медленно плавятся в темном подвале. Самосожжение в
приступе религиозного экстаза на глазах девятилетнего маль-
чика. Кожа отслаивается от тела, как кипа бумаг, все сгорает в
168
Нежность к мертвым
отцовском хохоте. Такого не бывает. Такое бывает с каждым, в
тихом городе, укушенном религиозной змеей. «Мы должны это
сделать», – говорил отец и подзывал к себе Гумберта рыбой-
трещоткой, странно-сизая печаль укутывает эти воспоминания.
Что-то страшное течет над городом. Глупцы думают, что это
небо. Черное что-то обволакивает собой небосвод. От темноты
невозможно дышать…
169
Илья Данишевский
4. Карминовые гимны
Сердце эсквайра было фригидно, и потому поведение его
целомудренно. Труды не оставили за собой ничего, труды не
преследовали любовь и не гнались за богом, но хорошо корота-
ли дни. С тех пор, как она растолстела, и он все чаще проводит
дни в своем кресле, солнце, кажется, ярче и живее окрашивает
деревянную веранду, и пес Джотто, кажется, более рад жизни и
выглядит встревоженным деревенскими звуками. Солнце не
нравится псу по имени Джотто, гораздо приятнее ему звуки
ночных насекомых, насекомые вьются вокруг ламп, а еще они
умеют проникать в стекло, что никогда не удавалось Джотто,
тысячелапые краснотелки бегали быстрее, чем Джотто, и этим
нравились ему; он гнался за каждой, носом откидывал камни,
где они, так же, как, собственно, Джотто прятали полотно сво-
ей жизни от солнца, он гнался за ними, когда откидывал ка-
мень и находил под ним тысячелапую краснотелку… где-то там,
в гуще неизвестной ему жизни, то есть — в лесу, должен был
находиться их многоножьего храм, ведь все они устремлялись в
лес, куда нельзя было устремляться Джотто. Этих насекомых
боялась хозяйка, а эсквайр просто не любил, и эсквайр не лю-
бил толстеющую хозяйку Джотто, но относился к ней лучше,
чем раньше… раньше — это время до-Джотто, когда Она была
моложе и как бы существовала, чтобы привлекать эсквайра. С
тех пор, как она постарела, у него появились официальные
возможности обращать на нее менее пристальное внимание.
Джотто не любит солнце, но ночь, когда солнца нет, иногда
наполняется звуками красных песен, когда хозяева — нарушая
официальные возможности эсквайра — в комнате слипаются в
одно, образуя тысячелапое краснотело. Джотто не нравится,
когда ночь сужается до размера протяжного стона, становится
жидкой и теряет понятность, в глубине многоножьего храма
красные тела существуют в беспорядке и ползают друг по дру-
гу, провоцируя раздражение деревенских псов.
170
Нежность к мертвым
Молодость, потраченная на размышления о старости и пре-
возмогающая возгласы приятелей эсквайра «старости не суще-
ствует», наконец, закончилась и закончила возгласы, наступила
пора притупления физиологических потребностей. Теперь, сидя
в фетровой шляпе и фланелевых брюках, мог наслаждаться
исключительно своими желаниями, которые раньше были от-
тенены именно потребностями, и заглушены нелюбимой женой.
