Философ связывает чтение правильных книг и приобретение риторических навыков с идеей «всеобщей пригодности», то есть с тем, что тебя все будут ценить, а ты будешь показывать мастерство во всех делах, в том числе в рассуждениях о добром, справедливом и прекрасном. Риторическое воспитание – это умение не просто говорить как лучшие античные авторы, это знание их судеб. Только понимая судьбу Гомера или Плутарха, в том числе посмертную судьбу, можно насладиться их этическими и эстетическими достижениями.
«Серебряная чаша» их судьбы, то есть различные испытания, перипетии их наследия и одновременно общее признание, содержит «золотые яблоки» парадоксальных моральных уроков – яблоко выкатывается, определяя нашу судьбу. Слово – серебро, а молчание – золото. Здесь серебро – добрая репутация античных авторов, которых все ценят как классиков, а золото – их особое вдохновение, вдруг определяющее все направление жизни человека, исполнение гражданских обязанностей с улыбкой неотменимой радости:
И вот самый благородный питающий материал в самой благородной форме – золотые яблоки в серебряных чашах – содержится в произведениях древних в несравненно большей степени, чем в любых других произведениях какого-либо времени и нации. Мне достаточно напомнить лишь о величии их образа мыслей, об их пластической, свободной от всякой моральной двусмысленности добродетели и любви к отечеству, о величии их деяний и характеров, о многообразии их судеб, обычаев и расположении духа, чтобы оправдать утверждение, что ни в каком материале образования не было объединено так много превосходного, удивительного, оригинального, многостороннего и поучительного[92].
Для Гегеля все поучительное всегда наглядно. На поучительное можно смотреть со стороны, и этот взгляд окажется по-настоящему тревожным и волнующим. Мы со стороны лучше оценим то, что иначе бы стало слишком привычным, и в чем-то в ходе этой оценки изменимся сами. В нас начнется внутренний диалог, состоящий из сомнений в том, действительно ли это поучительное самое ценное, и из ответов на эти сомнения. Это уже не уговаривание себя, не самоубеждение, но настоящее самовоспитание.
И как только мы обратимся к произведениям античной классики вновь, этот внутренний диалог, воспитывающий и формирующий нас, превратится в восхищенное признание, придав по-настоящему благородную форму нашей душе. Ответы наши самим себе прозвучат яснее, взгляд на античные памятники сделается торжественнее, и мы сами почувствуем в себе то достоинство взрослых людей, которого не ощущали раньше. Мы начинаем видеть и общественную жизнь не как продолжение частных интересов, но как большую драму, в которой мы стали героями во всех смыслах:
