Полнота конкретного присуща как форме, так и содержанию, а именно содержание касается человеческой жизни вообще и преимущественно общественной жизни. То, что по духу нового времени ускользает от нашего созерцания и участия, – страсти, деяния и усилия народов, великие отношения, составляющие спаянность гражданского и морального порядка, на чем зиждется жизнь государств, состояние и деятельность индивида, – все это оживает перед нашим взором. Классическое время находится на золотой середине между грубой добротностью нации в ее бессознательном детстве и утонченным рассудком образования, который все проанализировал и все содержит в обособлении. В этом последнем состоянии внутренняя жизнь целого в виде абстрактного духа вышла из ума индивидов; всякий индивид получает лишь частичное отдаленное участие в нем, ограниченную сферу, выше которой стоит душа, учитывающая все колесики и особенные движения и осуществляющая единство; последние не имеют чувства и представления о деятельности целого[93].
Когда мы просто размышляем об исторических или современных событиях, мы видим отдельные колесики, отдельные механизмы, отдельные рычаги происходящего. Пока мы только индивиды, только индивидуальны, мы мысленно переносим эту механичность внутрь себя: тоже начинаем себя вести слишком механически, неразумно, ограничиваясь готовыми реакциями. Или же реагируем на происходящее, а только потом думаем, правильно ли мы отреагировали. Но когда мы обращаемся к античному наследию, мы видим, как грубые стремления хищения, сразу захватить себе окружающее пространство, уже уступили место диалогу, но диалог еще не стал некоторой нормой анализа своих и чужих интересов.
Поэтому античные люди были способны к подвигу, они не анализировали и не взвешивали, но решительно утверждали свою самость. Они не были уже зависимы от ритуальных масок и символов, которые направляли и ограничивали такое хищение, захват мира; античные люди направляли себя сами, ставили все свое тело на кон подвига. Для них индивидуальное и личное стало двумя сторонами одной медали. И как раз красноречие гораздо больше, чем философия, позволяло переходить от индивидуального к личному и обратно. Индивид, ощущая свою оторванность от мира, речью взывал к миру, а мир откликался, требуя предъявить лицо, требуя с открытым лицом идти на подвиг ради своей самости и ради своей свободы.
Так свобода утверждалась как положительная ценность, но она не стала еще просто частью системы ценностей, как в современном мире. Когда мы имеем дело с системой ценностей, то слишком легко начать контролировать свою жизнь, размениваться на мелочи. Тогда как античность возвращает к золоту настоящего подвига, бесконтрольного, но зрячего, смотрящего широко открытыми глазами на все опасные обстоятельства. Это золото целостного получения своего жребия, цельной телесности, которая только и может быть символом настоящего достоинства человека. Гегель обращается к школьникам с призывом хранить это достоинство:
