Теперь врачи были постоянными спутниками, товарищами и советчиками космонавтов. Юрий особенно привязался к двум из них: к черноволосому, моложавому, энергичному и другому — полноватому, добродушному и курносому. Они настолько сдружились, что Юрий называл врачей по имени-отчеству, а те на правах старших звали Гагарина просто Юрой.
Один из них записывал в те дни:
«2 июня. Первые впечатления о физических занятиях. Наблюдал за упражнениями на батуте и в водном бассейне. Сразу же выделились две резко очерченные группы: довольно робкие, не подготовленные к специальным упражнениям, и достаточно сильные, старательные. Последние стремятся поднять технику упражнений. Некоторые свое неумение пытаются прикрыть молодечеством и, попирая самые элементарные каноны прыжка в воду с пятиметровой высоты, падают с вышки, словно мешок. Создается впечатление, что только некоторые относительно подготовлены к спортивным занятиям и имеют вкус к этому делу».
С врачом можно было бы поспорить: слишком специфичны и сложны были упражнения.
Действительно, каких только заданий не получали будущие космонавты! Они прыгали через веревочку и занимались на гимнастической стенке, плавали в бассейне и бегали по лесным тропинкам, их учили засыпать и просыпаться по собственному приказу в точно назначенное время.
Особенно сложные задания стали выполнять космонавты, когда начались тренировки в камерах и на стендах.
Казалось бы, что особенно нового может пилот почувствовать на вибростенде?! Садишься в кресло, которое начинает вибрировать. Почти как на самолете в минуты перед стартом. Но у некоторых начинались тошнота и боли. Такие летчики никогда не сядут в кабину космического корабля.
Юрий переносил вибростенд прилично. Но этого ему казалось недостаточно. Он сидел в кресле долго, и ему хотелось еще больше испытывать себя, проверять свою волю. А вибростенд неистово дрожал. И дрожал так сильно, что у Юрия зуб на зуб не попадал. Вибростенд дребезжал, как старый, разбитый автобус, мчащийся плохой, ухабистой дорогой. Казалось, вот-вот мясо начнет отслаиваться от костей. Но Юрий выдержал все это. Позже он даже брал с собой на вибростенд книгу: надоедало долго сидеть в одной и той же позе.
Гагарин знал, что, прорезая нижние слои атмосферы, ракета может содрогаться еще сильнее, знал, что будет велика и вибрация корпуса корабля от работающих двигателей. Тогда будет поздно привыкать — нужно сейчас!.. Юрий словно слился со стендом. Ступни и локти принимали на себя вибрацию и побаливали… А объективные датчики сообщали врачам сведения о его состоянии. Состояние было нормальным. И все же, когда он покидал вибростенд, тело его еще несколько минут ощущало дрожь…
Не легче было работать и в барокамере. Кому из летчиков она не знакома? Во всяком случае, только не летчику-истребителю, летавшему на современных машинах. И тем не менее старая знакомая, оказывается, может быть совсем не той, с которой встречался на медкомиссиях. Дело в том, что барокамера может работать в разных режимах, в ней можно создать условия и близкие к тем, которые встретятся в космосе: нехватка кислорода, пониженное барометрическое давление, холод… Причем и режим полета может быть различный — и такой, как при плавном наборе высоты, и такой, когда совершаешь затяжной прыжок из стратосферы.
Юрий не волновался перед испытанием в барокамере. Он знал, что ждет человека при подъеме на большие высоты.
…Просторная комната с серыми приборными щитами вдоль стен. На щитах — вентили и рычажки. В углу комнаты синей квадратной глыбой со скругленными углами возвышается сама барокамера. В ее стенах три иллюминатора, над камерой — хитроумная система труб, по которым отсасывается воздух.
Юрий вошел в камеру. Снаружи закрыли массивную стальную дверь. Щелкнул замок. Гагарин спокойно расположился в кресло и надел шлемофон, привычно поплотнее приладив на шее «ларинги». У пультов управления — врачи и механик. Тесной группой стоят друзья.
— К подъему готовы? — спрашивает врач.
— К подъему готов, — отвечает Юрий.
— Подъем! — командует врач.
— Подъем начинаю! — словно эхо, повторяет механик.
