Под него-то Парис и поведал им свою историю. Как они и предполагали, его отправили в монастырь, что в Шеврени, еще совсем новый, и он помогал местным монахам обустроить хозяйство. Однажды неподалеку застрял небольшой торговый обоз, и купцы обратились к обитателям монастыря за помощью. Приблизившись к телегам, Парис безошибочно определил, что они везут и в каком коробе лежат порченые продукты. Казалось, тот случай прошел бесследно, но позже выяснилось, что один из купцов сообщил о талантливом гемме в таможню, те подали запрос в Имперскую ассамблею, и там без споров оформили его перевод на другую, более заметную службу.
– Мне несказанно повезло, – сиял Парис. – Я уж думал, загнусь там над просом и хмелем. Здесь же каждый день новые запахи! А однажды, – он понизил голос, – я даже нюхал ананас. Редкая штука, их даже не едят, а сдают в аренду, чтобы украсить стол, пока они не сгниют.
Диана поморщилась, а Илай неожиданно выдал:
– А я его пробовал! Вот на днях.
Охотница перевела на него подозрительный взгляд:
– Когда это ты успел?
– Ничего себе вы живете, сыскные! – рассмеялся Парис.
Раньше он не был таким болтливым. Неожиданно Диане пришло на ум воспоминание, всплывшее на поверхность после высвобождения ее сингона: трое мальчишек отвлекают толстого монаха, пока она совершает налет на кухню. Это было так давно. А если…
– Парис, а ты помнишь, как мы вместе колбасу воровали? – спросила она осторожно. – Ты, я, Илай и еще Дитер. Ну, нас тогда только привезли в монастырь.
Брат Малахит моргнул несколько раз, нахмурился и отпил еще немного своего кислого вина с привкусом сена и яблок.
– Бес его знает, – ухмыльнулся он наконец. – Я из того времени мало что помню… Но уверен, так и было! О, а знаете, что еще я помню? Илай, три года назад, перед тем как меня должны были выслать, ты подарил мне песню! Настоящую. Подождите. – И Парис снова скрылся.
Не больше чем через минуту он вернулся с мандолиной. На грифе ее болталась засаленная атласная лента, лак потерся и местами потрескался, но все семь струн были на месте.
Илай нервно хмыкнул:
– Я и думать забыл о музыке… Как сказали, что служить нам в сыске, не до нее стало. Зато рисовать пришлось больше.
Диана прикрыла глаза, чуть разморенная. Летняя ночь на плоской крыше монастыря, каменные зубцы которой защищают их от посторонних глаз. Вокруг темень, весь монастырь спит, и только звезды над головой и огни неугомонного Школярского округа вдалеке.
Им было по пятнадцать лет, когда они узнали свою судьбу.
– Но ты ведь сыграешь? – попросил Парис. – Я даже слова сохранил.
И правда, Малахит быстро откопал среди немногочисленных вещей ветхий лоскут бумаги с накарябанными на нем чернильными строками.
Илай повертел в руках мандолину, подергал струны, подкрутил колки. Взял несколько пробных аккордов. Откашлялся и запел неожиданно чистым голосом. Никто давным-давно не слышал, как он поет.
Диана слушала, подперев щеку кулаком, и ее окутало спокойствие. Будто она была щенком и они с другими ей подобными грели друг друга мягкими боками, как никто больше не может.
Так они просидели до глубокой ночи, обмениваясь байками о службе и вспоминая монастырских наставников. Илай разошелся и сыграл еще пару застольных песенок, но уже не собственного сочинения.
На рассвете Диана подскочила с топчана, любезно предоставленного ей хозяином комнаты. Проклятые юбки тут же опутали лодыжки, точно силки, и она с коротким взвизгом повалилась на братьев, умостившихся на полу.
– Стреляют! – только и успела крикнуть она.
– Где?! – прыжком оказался на ногах Илай. – А это что еще…
Диана перевела взгляд на окно, по которому пришелся внезапный удар, но увидела, что его затопила густая чернота.
– М-м-м… – Парис, не открывая глаз, перевернулся на другой бок. – Да это чердачники, не обращайте внимания… Мойщики окон на них уже озолотились. Спите пока, еще полчаса.
Уснуть снова Диане не удалось. Она лежала, сцепив руки на животе, и вслушивалась в неясное уханье, треск стекол и отчаянные вопли чаек снаружи.
Спустя полчаса Парис встал и приготовил на кухне постоялого двора простой завтрак из яиц, его обожаемых томатов, сыра и зелени. К горячему прилагался хрустящий черный хлеб, обжаренный с двух сторон. Это сочетание Диане понравилось больше всего, о чем она не пожадничала сообщить Парису. Брат Малахит разве что цветами не покрылся от удовольствия.
