Флотилии мельниц по берегам. Их целые классификации: каменные, деревянные. Тем и знамениты. Местность-то наша – болота, да море, да холмы. Над всем прозрачно тканное, в занозах птиц, покрывало ветра реет.
Но не буду вдаваться в подробности, ибо не надобны.
Свадьбы обычно летом справляют. Я-то отходил, отжил уже как будто, но ее сочетание с охотником посетил. Смурно сидела неназванная невеста моя, рыжие волосы развесив, грудями стол подпирая. На меня не смотрела.
Потом все танцевать сладились. Я по штанине своей рукой в смятении гладил. Муж ее на раздаче. Счастьем будущей ночи горел.
Взвыл я в сердце своем. Хмелем хотел одурманиться, но лишь на живую нитку рану сшил. Так, душой болея, пьянствовал я до зимы.
После ветреного снежного дня – как красиво в сумерках, замрешь и дышишь. Ворон пролетит. Чу! Снова тишина. Жду, когда выйдет она из дома. Поглядеть на ее лицо хочу. Но вижу только белый крузилер да платок на плечах. Да слышу ее шаги.
Знаю, что под рубашкой у нее синие шоссы, подвязанные у колен. На блио особенно томил длинный витой шелковый шнурок, повязанный сперва вокруг талии и ниже – под животом. И мóчи не было, когда представлял в уединении своем, как шнурок этот она по телу своему мотала.
Я ей деликатно сказал, желанием томим, дум полн: «Ложись под меня. Полежим так. И будет. И отпустит меня. Будь так любезна, возлюбленная моя». Ходил за ней, ходил и ахал, и охал, и алкал.
Но как-то раз свершилось то, и началось бытие угарное мое.
Ах как любила она фламандское сукно, но нас согревала шерсть.
Охотники же до поры были еще любезны ко мне, но потом слух о нашей любви их уха достиг. И сказала она после ночи одной, на сукно у меня выпрашивая: мол, застрелит тебя муж, вернувшись из чащи. И хотя не свиреп, но жаден до добра своего, делиться с ближним не намерен.
Понял я, что разделить мне участь дикого зверя, шкуру свою опалить огнем.
Так и ждал я кончину любви своей, но тут одни посетили наши места. Голос мне был раз во время веселия. И он сказал: «Пей и ешь покуда, ибо будут времена трудные. И сел народ есть и пить, а после встал играть. То, что должно стать крапивой, рано начинает жечь и кусаться».
Так стал он говорить со мной. Спрашивал: «Кто ты есть и какими обременен трудами?» О себе предоставил ему сведения. Год рождения своего не помню. Минуло с той поры премного дней. Мать моя была дочерью кузнеца, отец – служителем храма. На заре младенчества моего в мир иной переселились. И с тех пор я один. Много горя познал и людского предательства. Но сердцем не озлобился. Летом со шкурами убиенных зверей вожусь. В иные месяцы при художнике подрабатываю.
А потом стал их видеть.
Одного – совсем близко, шел как будто больше чем человек, в бархатном берете, пелиссон поверх блио – всё как у зажиточных людей, а из-под пелиссона, смотрю, что-то тащится по снегу, очи отверз, вижу: крылья, белые, словно толченым хрусталем посыпанные. И босой, по снегу, по льду. И прошел, ничего не сказав мне. Но словно ветер в меня ворвался и вышел вон, и я обезножил. Упал и слег. Односельчане мимо меня проходили, думая, что хмель меня с ног сбил. Ведь был я немного пьяница.
Имеющий уши да услышит. Он говорил со мной. Белым светом светились слова его. Он сказал: «Тот дом на холме сгорит первым. А те – водой захлебнутся. А те – в лесу сгниют. Иди и возвести им сие. Возмездие близко». И стал я проповедовать, беды будущие пророчить. Люди не верили мне. Стали за глаза и в глаза прозывать блаженным. Требовали знамения, и я повторил слова его: «Род лукавый и прелюбодейный ищет знамения; и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка; ибо как Иона был во чреве кита три дня и три ночи, так и Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи».
Возлюбленная моя надо мной пуще других насмехалась и мужское достоинство мое как могла умаляла. Раскрылось мне, что ее любовь ко мне – только блуд и разврат. Кроме меня многие тело ее лобызали: и торговцы, и каменщики. Всех не перечесть. Охотнику ее много работы на земле уготовано, много дичи еще не отстреляно, ибо жена его – блудница.
Рекли мне всякое. Испытание мне было приготовлено: в одно ушко проруби окунуться, из другого вынырнуть. Но я не рыба. Задрожал весь: «Избави». И разом перестали являться, говорить со мной.
Очутился тогда я во тьме. Звал их, но никто на мольбы мои не ответствовал. Лишь зазнобушка моя навещала меня время от времени, но смотрел я на тело ее как на каменное. И камнями засыпала меня, ложась грудью своей мне на грудь. Волосы ее змеями шею мою повили, проклятые. Знал наперед я судьбину ее. Принесет муж с охоты прибитое пулей тело ее. Смеркнутся очи навеки. Она же смеялась: «То не меня понесут, а лисицу. Бедны нынче леса на богатого зверя».
Пробыл я так в печали дней несколько. Протомил отчаянием тело свое и вышел к людям.
